Без страха и упрека. Памяти И.Р. Шафаревича**”Я уверен, что сильный русский народ может существовать только по принципу: один народ, одна страна, и один Бог, и одна Церковь.Это решило бы проблему монархического государственного устройства.Без которого я никак не представляю устойчивой и сильной Россию”.

Автор-Михаил Викторович Назаров.

Игорь Ростиславович Шафаревич (3.6.1923–19.2.2017) — математик с мiровым именем, академик РАН, один из нравственных авторитетов Русской патриотической оппозиции.

Родился в Житомире, затем семья переехала в Москву. Отец, Ростислав Степанович, выпускник физико-математического факультета МГУ, работал преподавателем теоретической механики. Мать, Юлия Яковлевна, была филологом по образованию. Благодаря родителям И.Р. приобрёл любовь к русской литературе, в том числе к народному творчеству, истории. С детства проявил необычайные способности в математике. Учась в школе, сдавал экстерном экзамены на механико-математическом факультете МГУ, после окончания школы был принят на последний курс этого факультета и окончил его в 1940 г. (в 17 лет).

В 19 лет И.Р. защитил кандидатскую диссертацию (1942), вскоре стал преподавателем механико-математического факультета МГУ (1944), в 23 года защитил дисертацию доктора физико-математических наук (1946). Тогда же поступил на работу и в Математический институт им. В.А.Стеклова Академии наук СССР (МИАН), где трудился всю жизнь и создал целую математическую школу. В 35 лет был избран членом-корреспондентом АН СССР (1958), а через год он уже лауреат Ленинской премии (1959).

Математика стала главной творческой профессией И.Р., в которой он поднялся на мiровую высоту. Благодаря широкому образовательному кругозору, он ощущал в развитии математики «бесконечно продолжающуюся прекрасную симфонию». Возможно, исследования в этом увлекательном мiре чисел были для И.Р. и своего рода внутренней “эмиграцией” из окружающего советского мiра партийного диктата, двоемыслия и безбожия. Помимо этого, «осмысленность и красота» математики указывала на идеальную природу мiра как Божьего творения, в основе которого лежит стройный упорядоченный план. Отсюда у И.Р. начинался осознанный путь к религии. Соответственно математика у него представляет собой не только прикладной инструмент в развитии технического прогресса, который сам по себе не имеет абсолютной ценности. Она имеет религиозную цель познания мiра. На эту тему И.Р. произнес блестящую лекцию “О некоторых тенденциях развития математики” по случаю вручения ему Хейнемановской премии Гёттингенской Академии наук.

«Внутренняя логика ее развития [исторического развития математики] гораздо больше напоминает работу одного интеллекта, непрерывно и систематически развивающего свою мысль, лишь использующего как средство многообразие человеческих личностей. Как бы в оркестре, исполняющем кем-то написанную симфонию, тема переходит от одного инструмента к другому, и когда один исполнитель вынужден прервать свою партию, ее точно, как по нотам, продолжает другой…

Цель математике может дать не низшая сравнительно с нею, а высшая сфера человеческой деятельности ­ религия… Математика сложилась как наука в VI веке до Р.Х. в религиозном союзе пифагорейцев и была частью их религии. Она имела ясную цель – это был путь слияния с божеством через постижение гармонии мира, выраженной в гармонии чисел. Именно эта высокая цель дала тогда силы, необходимые для научного подвига, которому принципиально не может быть равного: не открытия прекрасной теоремы, не создания нового раздела математики, но создания самой математики.

Тогда, почти в самый момент ее рождения, уже обнаружились те свойства математики, благодаря которым в ней яснее чем где-либо проявляются общечеловеческие тенденции… Я хочу выразить надежду, что по той же причине она теперь может послужить моделью для решения основной проблемы нашей эпохи: обрести высшую религиозную цель и смысл культурной деятельности человечества».

При отсутствии же высшей религиозной целя вся научная деятельность человечества ведет лишь к глобальному разрушению:

«Бесформенная, лишенная иной цели и смысла, кроме неограниченного расширения, лихорадочная деятельность уже несколько веков как захватила человечество. Она получила название «прогресса» и на некоторое время стала чем-то вроде суррогата религии. Ее последним порождением является современное индустриальное общество. Уже много раз указывалось на то, что эта гонка содержит в себе внутреннее противоречие, приводит к катастрофическим материальным последствиям: все возрастающему, непосильному для человека темпу изменений жизни, перенаселенности, уничтожению окружающей среды. На примере математики я хочу обратить внимание на не менее разрушительные духовные последствия: человеческая деятельность лишается глобальной цели, становится бессмысленной.

Опасность здесь не только отрицательная, она заключается не только в том, что напряженные усилия человечества, жизнь его наиболее талантливых представителей не освещается пониманием их смысла. Она не исчерпывается и тем, что, не понимая цели своих действий, мы не можем предвидеть и их результатов. Духовная конституция человечества не позволяет ему долго мириться с деятельностью, цель и смысл которой ему не даны. И здесь, как и во многих других явлениях, вступает в силу механизм замещения — не найдя того, что им необходимо, люди не успокаиваются на этом, но прибегают к суррогатам. Пример этого нам всем хорошо известен — порвав связь с Богом милосердия и любви, люди тотчас создали себе других богов, требующих миллионов человеческих жертв».

(“Jahrbuch der Akademie der Wissenschaften in Göttingen”, Göttingen, 1973. – По-русски: Вестник РХД. Париж.1975. № 116.)

По мере гражданского, патриотического и религиозного созревания И.Р. по долгу совести из “внутренней эмиграции” переключается на участие в сопротивлении нашего народа антинародному режиму.

В октябре 1955 г. И.Р. подписал “Письмо трёхсот” группы учёных, направленное властям СССР с критикой плачевного состояния советской биологии вследствие ненаучных взглядов и деятельности ее руководителя Т.Д. Лысенко. Письмо привело к отставке Лысенко с поста президента ВАСХНИЛ, а некоторых его ставленников с других руководящих постов в системе Академии наук СССР.

С конца 1960-х гг. И.Р. принимает участие в независимой от властей общественной деятельности: пишет заявления и проводит пресс-конференции против преследования инакомыслящих, в том числе против использования психиатрии как средства политических репрессий. Став членом “Комитета прав человека»” (совместно с академиком А.Д. Сахаровым), особенно много внимания уделял защите свободы религии и прав верующих в СССР. По воспоминаниям Сахарова, проблемы религии заняли значительное место в работе Комитета благодаря обширному и аргументированному докладу Шафаревича “Законодательство о религии в СССР” (1973).

Однако западническое мiровоззрение и окружение Сахарова, ориентированное прежде всего на защиту прав эмиграции евреев, вносило диссонанс в их совместную деятельность. И.Р. позже пояснил: «Правозащитником я никогда не был, и этот термин мне чужд. У меня всегда с подросткового возраста и до глубокой старости сохранялось чувство, что мой народ находится в смертельной опасности. Мое стремление – защитить свой народ, а не какие-то абстрактные ценности» (ТВЦ 19.06.04).

В эти годы И.Р. сблизился с А.И. Солженицыным, с которым нашел общность взглядов. Супруга писателя Наталия Дмитриевна была в свое время ученицей И.Р., а он стал крестным отцом их сына Игната. Солженицын писал об этом времени:

«О Сахарове: только так и виделось издали, что вместе мы. Но – ни одного замысла у нас не составилось совместного никогда и даже ни одного заявления мы никогда не подписали вместе, странно; и о выходе “Архипелага” я не предупреждал его. А с Игорем Шафаревичем мы действительно были вместе, плечо о плечо, уже три года к тому времени готовя “Из-под Глыб”. Соединяли нас не прошлые воспоминания (их не было) и даже не нынешнее стояние против Дракона – нет, более прочная связь: соединяли нас общие взгляды на будущее русское (это будущее очень не едино скоро раскроется в нашей стране)…

Глыбность, основательность этого человека не только в фигуре, но и во всём жизненном образе, заметны были сразу, располагали…

Две тысячи у нас в России людей с мировой знаменитостью, и у многих она была куда шумней, чем у Шафаревича (математики витают на Земле в бледном малочислии), но граждански – все нули, по своей трусости, и от этого нуля всего с десяток взял да поднялся, взял – да вырос в дерево, и средь них Шафаревич. Этот бесшумный рост гражданского в нём ствола мне досталось, хоть и не часто, не подробно, наблюдать. Подымаясь от общей согнутости, Шафаревич вступил и в сахаровский Комитет Прав: не потому, что надеялся на его эффективность, но стыдясь, что никто больше не вступает, но не видя себе прощения, если не приложит сил к нему.

Вход в гражданственность для человека не гуманитарного образования это не только рост мужества, это и поворот всего сознания, всего внимания, вторая специальность в зрелых летах, приложение ума к области, упущенной другими (притом свою основную специальность упуская ли, как иные, или не упуская, как двудюжий Шафаревич, оставшийся посегодня живым действующим математиком мирового класса)…

А ещё Шафаревичу прирождена самая жильная, плотяная, нутряная связь с русской землёй и русской историей. Любовь к России у него даже ревнива – в покрытие ли прежних упущений нашего поколения? И настойчив поиск, как приложить голову и руки, чтобы по этой любви заплатить. Среди нынешних советских интеллигентов я почти не встречал равных ему по своей готовности лучше умереть на родине и за неё, чем спастись на Западе. По силе и неизменности этого настроения: за морем веселье да чужое, а у нас и горе да своё» (“Бодался теленок с дубом” // Новый мир, 1991, № 8).

В 1974 г. И.Р. участвовал вместе с Солженицыным в издании публицистического сборника “Из-под глыб”, написав для него три статьи: “Социализм”, “Обособление или сближение?” и “Есть ли у России будущее?”. Первая статья излагает выводы большой книги “Социализм как явление мировой истории”, которая в полном виде была опубликована в 1977 г. в Париже.

Включаясь в ряды сопротивления режиму, И.Р. понимал, что придется пожертвовать научной карьерой. В 1975 г. он был уволен из МГУ, и с тех пор работал только в отделе алгебры МИАН. Семинар Шафаревича также был перенесён из МГУ в МИАН, где под руководством И.Р. было выпестовано множество известных его учеников.

В эти годы свое православно-патриотическое мiровоззрение И.Р. выразил и в ряде интервью западным изданиям, причем часто в полемике с иностранными корреспондентами, подозрительно относившимися к русскому патриотизму. Общий знаменатель его позиции: «Нужен возврат к Богу и своему народу, ощущение общенациональных целей и чувство ответственности перед историей и будущим своей страны… Я уверен, что если жизнь нашей страны еще не кончена, то возможна она на пути Православия и развития русской национальной традиции» (Интервью газете “Франкфуртер альгемайне цайтунг” // “Посев”, 1978, № 10).

В эти годы Шафаревич стал признанным мiровым авторитетом в области математики, по его учебникам преподавали во многих странах, он был избран иностранным членом Национальной академии деи Линчеи (Италия), Германской академии естествоиспытателей “Леопольдина”, членом Лондонского Королевского общества, Национальной академии наук США, Американской академии искусств и наук. Получил почетные звания доктора в нескольких зарубежных университетах. И лишь 7 декабря 1991 г. был избран на родине академиком РАН по Секции математики, механики, информатики (математика).

Однако такое признание великого математика на Западе стало подвергаться атакам его идейных противников-русофобов. Особенно яростная кампания началась после распространения в 1982 г. в самиздате книги “Русофобия” (была переиздана в 1989 г. в Мюнхене как издание РНО в ФРГ; в том же году в СССР в журнале “Наш современник”). В этой работе И.Р. использует терминологию французского историка начала XX века Огюстена Кошена, который ввел понятие «малого народа» – антинациональной “элиты”, навязавшей «большому народу» свои разрушительные идеи и ставшему движущей силой Французской революции. Подобный «малый народ» сыграл большую роль и в революции в России, и в продолжающемся ее перерождении. При этом Шафаревич пишет, что «малый народ» не является каким-либо национальным течением (в нем активны представители разных наций), но содержит влиятельное еврейское ядро. В предисловии к эмигрантскому изданию “Русофобии” отмечено:

«Если во многих других своих работах и высказываниях И.Р. Шафаревич оптимистически утверждает непрерывность христианской традиции русской культуры…, – в “Русофобии” он предпринимает граждански смелую попытку начать разговор о том и о тех, кто осуществлял и продолжает осуществлять не просто разрыв с традицией русской культуры, со всем нашим национально-религиозным прошлым, но и в неслыханных размерах – фальсификацию этой традиции и нашего прошлого.

И. Шафаревич не просто предлагает описание некоего любопытного социально-психологического феномена, – к несчастью, широко распространенного и постоянно “подогреваемого” извне; он даже далеко не все его аспекты осветил в этой работе. Вопрос ставится шире и принципиальнее. Нам кажется, что этой работой наш выдающийся соотечественник включается в начавшуюся уже и на родине дискуссию о виновниках российской катастрофы; об ответственных за продолжающуюся семь десятилетий трагедию русского народа… СКАЗАТЬ ПРАВДУ – в интересах национального самосохранения: вот задача, которую поставил себе И.Р. Шафаревич» (Русское Национальное Объединение в ФРГ. Мюнхен, 1989).

В числе примечательных публицистических работ в 1989 г. Шафаревич опубликовал в журнале “Новый мир” (№ 7) статью “Две дороги – к одному обрыву” с критикой и социализма, и западной демократии. В 1990 г. подписал знаменитое “Письмо 74-х” (“Литературная Россия”, 2.3.1990), обращенное к властям СССР с протестом против русофобии в “перестроечных” СМИ:

«Под знамёнами объявленной «демократизации», строительства «правового государства», под лозунгами борьбы с «фашизмом и расизмом» в нашей стране разнуздались силы общественной дестабилизации, на передний край идеологической перестройки выдвинулись преемники откровенного расизма. Их прибежище – многомиллионные по тиражам центральные периодические издания, теле- и радиоканалы, вещающие на всю страну…

Русофобия в средствах массовой информации ССР сегодня догнала и перегнала зарубежную, заокеанскую антирусскую пропаганду. <…> Русский человек сплошь и рядом нарекается «великодержавным шовинистом», угрожающим другим нациям и народам. Для этого лживо, глумливо переписывается история России, так, что защита Отечества, святая героика русского патриотического чувства трактуется как «генетическая» агрессивность, самодовлеющий милитаризм. <…> «Прогрессивная» пресса, в том числе и органы ЦК КПСС, насаждает кощунственное понятие «русского фашизма»…»

В эти годы намечается расхождение И.Р. с Солженицыным, который долго воздерживался от включения во внутрироссийскую борьбу между “малым народом” и русскими патриотами за исход “перестройки”. Первую свою публицистическую работу, предназначенную для российской печати, Солженицын назвал почти оптимистически – “Как нам обустроить Россию?” (1990). Шафаревич как бы в ответ на это оценивал ситуацию точнее: “Можно ли еще спасти Россию?” (название его статьи в “Комсомольской правде” 18.10.1990) – то есть прежде чем обустраивать, ее надо было защитить и уже не только от коммунистов…

В дальнейшем И.Р. поддерживал своим участием все заметные попытки русских патриотов создать организационные структуры сопротивления разрушению и разграблению России. В 2005 г. он одним из первых подписал “Письмо 500″ – Обращение 5000 к Генеральному прокурору РФ В.В. Устинову от 20.03.2005 в связи с усилившимся применением к русским патриотам ст. 282 УК РФ о “возбуждении национальной вражды” по отношению к евреям.

+ + +

Игорь Ростиславович Шафаревич был для русской эмиграции важнейшей фигурой в русском сопротивлении богоборческому режиму на родине. В отличие от многих других, он сочетал в себе и мужество, и яркое национальное самосознание, и научную точность аргументации, и благородные личные качества. Он выглядел как бы “русским дворянином” в довольно разнообразном движении инакомыслящих. Мы в “Посеве” старались публиковать как можно больше информации о его деятельности, также и исходя из принципа защиты гласностью.

Мне довелось лично познакомиться с Игорем Ростиславовичем осенью 1989 г., уже после ухода из “Посева”. И.Р. готовил тогда работу об антирусских СМИ (“Шестая монархия” // “Наш современник”, 1990, № 8), и его заинтересовало мое открытое письмо с критикой Радио “свобода” в “Литературной России”, главный редактор Э.И. Сафонов дал мой телефон и, направляясь в Германию для своих математических мероприятий, И.Р. мне позвонил. Мы приехали из Мюнхена в Гёттинген (вместе с другим почитателем И.Р. – бывшим политзаключенным С.И. Солдатовым, сотрудником радио “Свобода”, критически относившимся к ее антирусской политике). Великий математик оказался очень скромным, в том числе по отношению к своим немецким коллегам. Но те не скрывали своего огромного пиетета, и я, несколько удивленный, спросил одного из них, довольно молодого: почему такой восторг? Ответ был кратким: да ведь это сам Шафаревич! На его лекцию (опять-таки философскую) в большом зале собралось несколько тысяч человек (он выступал по-немецки), – причем в то время уже началась “антисемитская” кампания против И.Р., но немецкие математики ее демонстративно игнорировали. Было заметно, что И.Р. смущался столь восторженным приемом.

Эта скромность отличала И.Р. в общении с любым человеком, он не поражал своей эрудицией и высоким интеллектом, а деликатно соучаствовал в разговоре как бы на равных. В то же время всегда был принципиален в главном, не прогибался перед “прогрессивными” критиками и не поддакивал начальству, оставаясь откровенным “себе во вред”. В том числе в “антисемитском” вопросе, который демократические СМИ навязывали ему в гипертрофированном виде. Он просто не мог закрывать глаза на реальность, которую не сводил к еврейскому влиянию, но и замалчивать его отказывался как представитель точных наук.

Пожалуй, в этом он отличался от Солженицына, который вел расчетливую борьбу с властью с учетом западного “общественного мнения”, в том числе в еврейском вопросе (тем не менее и он заслужил на Западе славу “антисемита”). Как-то мы говорили с И.Р. о примечательной книге Александра Исаевича “Двести лет вместе” (2001). Наши мнения совпали. Этот наш разговор происходил, когда я показывал И.Р. свою домашнюю библиотеку: на этом стеллаже масонская тема, на соседних еврейская, – у меня собраны тысячи книг на разных языках. На что И.Р. иронично заметил: «Александр Исаевич в своем предисловии полагает, что до него не нашлось автора, кто осветил бы нам этот вопрос…».

Должен, однако, сказать, что и сам И.Р. в своем анализе еврейского феномена не хотел углубляться в его духовный исток: «вопросы эти предельно трудны. И Достоевский предупреждал, что для ответа на них “не пришли еще времена и сроки”. Тем не менее, об этом было написано много. И сама многоголосица мнений показывает, что короткого и окончательного ответа – нет». Это из заключения другой его книги, своеобразной “реплики” на труд Солженицына, название которой характерно: “Трехтысячелетняя загадка. История еврейства из перспективы современной России” (2002). В ней И.Р. подытоживает:

«Многие, размышлявшие об истории еврейства, приходили к тому, что имеют дело с загадкой. Как же нам быть перед лицом этой загадки, пока еще «не исполнились все времена и сроки»? Ведь просто игнорировать ее мы не можем, от нее зависит наша жизнь, да и само существование. В таком случае возможны три отношения. Первое – игнорировать саму проблему, убедить себя, что ее не существует. Это — худший выход. Он и был испробован при коммунистической власти, когда вообще вопрос о межнациональных отношениях пытались решить путем запрета его обсуждения (как, впрочем, и многие другие вопросы). Второй подход – постараться угадать разгадку, как бы перепрыгнуть пропасть незнания, отделяющую нас от ответа. Так возникало несколько концепций, из которых самой простой является концепция еврейского заговора, формируемого три тысячи лет тайным еврейским правительством. Все такие концепции имеют то общее, что их нельзя ни доказать, ни опровергнуть, да они и не претендуют на фактологическое или логическое обоснование. В них можно лишь верить или не верить. Третий подход заключается в том, чтобы не претендовать на окончательный ответ, «разгадку». Но собрать те факты, которые можно извлечь из скопившегося за эти три тысячи лет фактического материала и сформулировать выводы, которые из них вытекают. А на этой почве попытаться нащупать некоторую линию поведения, хотя и сознавая, что она основывается на «неполной информации». Ведь в жизни мы никогда «полной информацией» не обладаем. Этот принцип и лежит в основе настоящей работы. Он следует мысли Гете:

понять постижимое и спокойно принять непостижимое.

Жизнь полна загадок — и в математике, и в физике, и в биологии, и в истории — особенно во всем, что связано с человеком. Нужно известное чувство смирения, чтобы принять тот факт, что разгадку большинства из них никто не узнает в течении нашей жизни».

Рецензируя (по его просьбе) рукопись готовившейся книги, я написал автору:

«Дорогой Игорь Ростиславович, поздравляю Вас с интересной работой. Она Вас хорошо характеризует и как честного принципиального человека, и как математика – поскольку Вы учитываете только наглядно доказуемые факты…

Конечно, я не могу согласиться с утверждением, что еврейский вопрос все еще “загадка” – и в ходе чтения пометил соответствующие места. Не для того, чтобы опять спорить с Вами, а просто отмечал по ходу дела свое отношение к этой теме, уже известное Вам. А также в надежде, что, быть может, Вы сочтете возможным в удобном месте хотя бы указать на существование православного “мнения” (тема антихриста)…

С православной точки зрения, «пропасти незнания» нет; теория заговора – не самая простая, а самая упрощенная; стоило бы указать хотя бы здесь на то, что Православие претендует на самую простую и верную концепцию: соблазнение сатаной избранного еврейского народа для построения земного царства антихриста – во всем противоположного небесному Царствию Божию. В этом причина и талантов, и разушительности еврейства как оси мiровой истории…»

(К сожалению, и мои многочисленные фактические замечания по небрежности не были учтены помощниками И.Р. при печати первого издания…)

Мне думается, что упомянутое «известное чувство смирения» Игоря Ростиславовича и его нежелание вникать в православную историософию помешали ему (как и Солженицыну) быть точным и в некоторых других суждениях (о Царе Николае, о революции, о совпатриотизме, об эмиграции), о чем у нас идет дружеская дискуссия в виде послесловия к его книге, изданной по моей инициативе, но не удовлетворившей всех моих ожиданий. В этой дискуссии мой старший оппонент остается при своем мнении:

«Вы излагаете здесь основные положения своей книги “Тайна России”, которую я с громадным интересом прочел. Мне кажется, что в ее название замечательным образом включено слово “тайна”. Это подчеркивает принципиальное отличие истории от физических, химических и биологических процессов. В истории есть место тайне, а в естественнонаучном трактате это слово было бы не к месту. Но ведь “тайна” в собственном смысле слова и предполагает, что здесь не может быть ответа, тем более простого… Тайна не может быть “объяснена”. Она постигается опытом жизни, общением с мудростью многих поколений (например, Отцов Церкви). Но скорее всего, это будет касаться лишь разных ее аспектов, а не “сердцевины”…».

Тем не менее, я считаю огромным личный вклад Игоря Ростиславовича в дело Русского сопротивления мiровым силам зла, в защиту от них бытия нашего народа, «чтобы история русского народа не оборвалась». Счастлив, что мне довелось быть маленьким соратником этого выдающегося человека. И меня совершенно не удивило то, что ни один из центральных телеканалов не обмолвился словом об уходе из жизни земной этого русского Рыцаря без страха и упрека – это, учитывая сущность нынешней власти, лишь оттеняет его подлинное значение для России.

20.2.2017

М.В. Назаров


И.Р. Шафаревич и М.В. Назаров. Геттинген (Германия), 15.11.1989.

http://rusidea.org/?a=25021910

*              *            *

Умер великий русский мыслитель Игорь Шафаревич.

“Мы все живём в Математической Вселенной Игоря Шафаревича, и поэтому мы карлики стоящие на плечах ушедшего гиганта”.

Царствие ему Небесное! 

*            *           *

НЕ СТАЛО ИГОРЯ ШАФАРЕВИЧА.

19 февраля на 94-ом году жизни после продолжительной болезни скончался великий русский мыслитель, последовательный борец с коммунистической и либеральной химерами, названными им “двумя путями к одному обрыву”, математик, профессор, академик РАН Игорь Ростиславович Шафаревич.

В 1974 году Шафаревич участвовал вместе с А.И. Солженицыным в издании публицистического сборника «Из-под глыб», написав для него три статьи: «Социализм», «Обособление или сближение?» и «Есть ли у России будущее?». Первая статья представляет собой резюме изданной позже книги «Социализм как явление мировой истории»], которая в полном виде была опубликована в 1977 году во Франции. После издания сборника дал пресс-конференцию иностранным корреспондентам в Москве. В 1975 году был уволен из МГУ.
В 1982 году опубликовал за рубежом и в самиздате эссе «Русофобия». В этой работе использовал идеи французского националистического историка начала XX века Огюстена Кошена, который разработал идею о «малом народе» — антинациональной элите, навязавшей «большому народу» свои идеи и теории и таким образом явившейся подлинной причиной и движущей силой французской революции.
Опубликование эссе привело к превращению автора в персону нон-грата среди части демократической интеллигенции. После напечатания «Русофобии» в СССР в 1989 году в журнале «Наш современник» в «Книжном обозрении» (1989, № 38) появилось письмо протеста против взглядов Шафаревича за 31 подписью, включая Юрия Афанасьева, Дмитрия Лихачёва, Андрея Сахарова. В 1992 году более 400 математиков опубликовали в «Notices of the American Mathematical Society» открытое коллективное обращение к Шафаревичу с просьбой пересмотреть позицию, опубликованную в «Русофобии», а 16 июля 1992 года Национальная академия наук США (НАН США) обратилась к учёному с просьбой добровольно отказаться от членства в ней, так как процедуры исключения из академии не существует; подобной просьбы прежде не возникало за всю 129-летнюю историю этой академии. В 2003 году Шафаревич сам вышел из состава НАН США в знак протеста против американской агрессии в Ираке.http://rys-strategia.ru

*            *           *

Из статей Игоря Ростиславовича:

В стране белого ангела

Мы и они

Гадания о будущем

О «еврейском столетии»

Также представляем вашему вниманию:

Игорь Шафаревич. Русофобия. Часть I: “о малом народе”

Игорь Шафаревич. Русофобия. Часть II: “Клеветники на Россию”

 http://zavtra.ru

*            *           *

ОДИН НАРОД, ОДНА СТРАНА, И ОДИН БОГ, И ОДНА ЦЕРКОВЬ.

Интервью с академиком Игорем Ростиславовичем Шафаревичем.

Интернет-портал «Православие.Ru» представляет вниманию читателей новую постоянную рубрику в которую войдут наиболее интересные материалы, появившимися на нашем сайте семь лет назад. В юбилейном 2000 году, при начале своей деятельности, сайт назывался «Православие 2000.Ru». Вниманию читателей предлагаются новости, ставшие уже исторической хроникой, интервью с известными церковными и общественными деятелями, аналитические статьи, обзоры и другие публикации.

***

Игорь Ростиславович Шафаревич
Игорь Ростиславович Шафаревич

– Игорь Ростиславович! В сравнительно молодые годы Вы добились серьезных научных результатов и вошли в элиту науки. Не могли бы Вы вспомнить какие-то важные моменты Вашей жизни как ученого?Вы знаете, я действительно рано начал как математик. Но в этом нет ничего исключительного. Это ведь свойство именно математики. Она не предполагает значительного жизненного опыта, собирания большого числа наблюдений, материалов, поездок каких-нибудь, как у геологов. Сплошь и рядом математик начинает думать рано. Первые мои сколько-нибудь значительные работы были сделаны, когда мне было двадцать с небольшим. С восемнадцати лет я начал работать как профессиональный математик. А в двадцать три года я защитил докторскую диссертацию. Но, повторяю, нельзя сказать, чтобы это было чем-то таким очень уж исключительным.

Я начал работать перед войной. Недавно, мы, несколько человек, вспоминали атмосферу тех лет. И удивительным образом все пришли к одному и тому же выводу, что тогда занятия наукой совершенно не давали никаких преимуществ – престижа, обеспеченной по тем временам жизни. И, тем не менее, на наш факультет, механико-математический факультет Университета, шло много народу. И я помню, что когда я заканчивал учебу, я заинтересовался этим. Видно было, что из моих товарищей – однокурсников – многие не обладали специфическими способностями именно к математике. Что же их влекло туда?

Одна сторона – это особенность самой математики. Как говорил один математик и философ, если сравнить жизнь с драмой Шекспира, историей принца Датского Гамлета, то математика будет играть роль Офелии. Она очаровательна и немного безумна. В ней действительно есть что-то необычайно привлекательное, что каждый человек даже и не обладающий особыми профессиональными склонностями чувствует.

Другая сторона – это то, что в этом был какой-то уход от тяжести жизни. Во-первых, это была не идеологическая область, не история, не философия, даже не искусство, где все равно человек находился под постоянным идеологическим давлением. Математика была далека от всякого рода приложений. Поэтому там не возникало проблем всякого рода планов или того, что тебя пошлют на какую-нибудь стройку руководить и окажется, что у тебя рабочие зэки, ты столкнешься с этой страшной стороной жизни. В математику шли в очень отдаленном подобии, но как в монастырь.

Более того, если вспомнить историю, то в России были очень яркие математики – Чебышов, Марков, например. И в какой-то степени можно было сказать, что существовала Петербургская математическая школа. Но все равно – это была лишь цепь отдельных ярких талантов. Возможна и другая ситуация, когда много, несколько десятков, скажем, ученых объединяется вокруг каких-то проблем. Такая ситуация в западноевропейской науке часто возникала уже в XIX-ом веке, а в нашей математике стала складываться после восемнадцатого года. Такой круг сложился вокруг яркого математика, потом академика, Лузина.

Это была не очень большая группа. Но, что интересно: они-то занимались наукой уже совершенно без всяких надежд на какой-либо жизненный успех. Наоборот, в голоде, в холоде. Это была очень сплоченная группа, работавшая даже с каким-то вызовом по отношению к остальным математикам, подчеркивая свою особую позицию, как всегда бывает в таких случаях.

Описывая этот кружок, один из них написал такие полукомические стихи: “Катком замерзли коридоры, горячие здесь только споры”. Они жили в холоде и голоде, при постоянном страхе, что мобилизуют на какую-нибудь трудповинность. И, тем не менее, именно тогда начался невероятно бурный расцвет советской математики. Очень быстро ученики Лузина стали переходить в другие области, создавать там свои школы. И по цепи поколений, почти все современные российские математики могут проследить свою преемственность от этого кружка.

Это произошло, во-первых, из-за самого Лузина, очень талантливого человека, который сумел осознать целый клубок проблем интересных, волнующих и в то же время доступных и преодолимых. А с другой стороны, из-за того, что тем самым они создавали свой собственный мир, в котором они смогли просуществовать.

Это было поколение моих учителей, возраста моих родителей, я много слышал от них. И вот интересно, что, сравнивая ту эпоху с нынешней, можно обратить внимание на то, что из них в то время никто не эмигрировал. В НЭП ведь были возможности поездок за границу. И многие ездили, но ненадолго, потом возвращались. Были так называемые Рокфеллеровские стипендии. На несколько месяцев человек мог поехать. Ездили обыкновенно с семьей… И, тем не менее, из московской школы, о которой я говорил, никто не остался там. А из Ленинграда, где как раз было скопление менее ярких математиков, несколько человек уехало, но далеко не из лучших. При чем не как перебежчики или невозвращенцы.. Кто-то женился в Америке – приехал сюда, уложил свою библиотеку и уехал. Это можно было. Вероятно, в Москве центр притяжения научных интересов был сильнее, а Ленинграде – слабее. И благодаря этому из Москвы никто не уехал..

А сейчас ведь никак нельзя сказать, чтобы материальные условия были хуже, чем тогда. Безусловно нет… Я много раз задавал себе вопрос об этом. И я не могу ответить себе: почему такая большая разница? Ясно, что дело в какой-то принципиальной установке. Сейчас как какой-то дурман нашел в этом отношении. Утвердилось такое представление, что прокормиться можно только черпая каким-то образом деньги из-за границы. Либо устроится туда на постоянную работу, либо ездить как можно чаще. А тогда такого не было – люди спокойно работали здесь в несравненно худших условиях. Ведь если математик уезжает хоть на 3 месяца в год, но несколько лет кряду, то нарушается та связь ученик – учитель, когда ученик может спросить совета ежедневно, постоянно растет в разговоре с учителем. На этом ведь и строились те школы, которые создали мировую славу советской математики. Теперь она распродается, не воспроизводится.

Такая разница в отношении, вероятно, связана с тем общим научным подъемом, который тогда существовал, в 20-е и 30-е годы.. Здесь был уникальный научный центр. А для настоящего математика, конечно, научные интересы важнее, чем материальная сторона жизни…

– А может быть это связанно с какой-то большей укорененностью, традиционностью тех людей?

Да, я тоже часто думаю, что и человеческий материал тогда другой был…
Для большинства тогдашних интеллигентов отъезд из России был мыслим лишь под угрозой прямой гибели.

– Перейдем к другой стороне более близкой темам нашего сайта “Православие 2000”. Недавно, сын академика Сергея Вавилова, “беспартийного председателя советской Академии Наук” написал об отце, кажется, в “Успехах физических наук”, что тот “прожил жизнь истинного христианина”. Тоже говорят о некоторых зарубежных великих ученых, Максе Планке, например. Вы хорошо знали элиту советской науки, интеллигенцию той поры. Какова была духовная атмосфера там?

Вы знаете, тут все очень сильно зависит от поколения. Сергей Иванович Вавилов принадлежал поколению людей, предшествующих моему, поколению моих учителей и родителей. Мне кажется, в основном интеллигенция и того поколения была все же нерелигиозной. Почти все с кем я сталкивался из этого поколения, мне рассказывали очень похоже. Рассказывали, что в молодости, до революции, они были горячо и без сомнения верующими. Воцерковленными, тогда в некотором смысле автоматически. Рассказывали, что молитва была чем-то ежедневным и привычным. Учитель по Университету, Борис Николаевич Делоне мне говорил, я помню: “Вы знаете, Игорь, я понимаю, что это совершенно глупо, но и до сих пор меня иногда тянет на молитву”. Отец мне рассказывал, что когда они классом перед Пасхой причащались – в салки потом играть было невозможно, потому что каждый каждому хотел поддаваться.

Но революция и гражданская война сильно изменила психологию. Отец мой тоже говорил – что-то, что он увидел и пережил за годы гражданской войны лишило его веры в какого-то благого для человека Бога, Бога с которым возможен личный контакт. Хотя под старость, я видел, что он часто крестился.

И я это я от очень многих слышал.

Нет, были, безусловно, среди них и люди, которые остались верующими и я знал таких. Но это было скорее исключение.

– А что касается Вашего отца: это трагедия войны на него так подействовала?

Гражданской войны. Да.

Это тоже самое, но в несравненно большей степени, что и сейчас происходит. Сейчас тоже чувствуется очень сильное потрясение людей. Оно совершенно, правда, по другому выражается. Теперь многие, наоборот, приходят к Церкви, надеются что-то там найти, а кто-то в секте какой-нибудь. Видно, что люди потеряли инерцию которой они жили. Конечно, тогда это произошло в несравненно большей степени, чем сейчас, потому что жизнь в гораздо большей степени разрушилась.

До того у них было впечатление, что человек, у которого родители с высшим образованием, тоже получит образование. И, следовательно, ему безо всяких хлопот и усилий обеспечена спокойная жизнь, если у него нет каких-то экстраординарных претензий. Если он хочет сделаться более известным ученым – ну ему потребуются усилия побольше, чтобы его оставили для подготовки диссертации и так далее. У них и тени сомнения не закрадывалось насчет того, что у всего этого слоя, интеллигенции, будет спокойная, по крайней мере, с каким-то материальным достатком, обеспеченная жизнь. Если это в провинции – то с очень большими квартирами, каждый день чистая рубашка, прислуга и так далее.

Но вместо этого они провалились в что-то ими просто непредставимое. Это угроза расстрела, например. Не потому, что кто-то с чем-то борется – я не говорю о тех кто пошел в белую армию. А просто, потому что какая-то часть вошла в город, или взяли заложников, или на всякий случай, или потому что сапоги были у человека.

Моего отца два раза водили на расстрел, он рассказывал. И один раз весь этот путь заключался в том, что его осматривали. Смотрели, что с него можно взять и стоит ли его стрелять. А когда увидели, что он в штиблетах – нет сапог, его отпустили. Голод. Тиф. Гибель людей массами. О чем они представления до того не имели.

То есть было то, что и мы сейчас переживаем, когда разрушается привычный жизненный уклад. И произошло смятение в умах. Люди теряют инерцию духовного восприятия мира, которой они жили и оказываются беззащитными…Как и в конце Римской империи, например, тоже происходило. Появилось множество экзотических культов, вера в колдовство.

– Но такое трагедийное состояние ведь может и способствовать пониманию Христианства, которое основано на тайне Креста, мученической жертвы…

Я думаю это уже в следующих поколениях – тех, которые это рассматривают как чей-то опыт.

Вы знаете, в том поколении профессоров, у которых я учился, чувствовался смертельный испуг, через который они прошли. Те у кого были дети – они мечтали: только бы детей вырастить, о чем еще большем думать.

– А что потом происходило, в следующих поколениях?

Положение в науке очень резко изменилось, когда стала проясняться у нас реальность ядерного оружия. Тогда материальное положение ученых резко изменилось. Они перестали быть голодными.

Все равно это была эпоха очень большой бедности. В том смысле, что все мы, например, жили в коммунальных квартирах. Я мог меньше чем пальцев на руке вспомнить моих знакомых, которые жили в отдельных квартирах. В школе, например, училась внучка одного старого большевика и нас пригласили к ней в гости. Мы пришли и увидели странную картину: входишь и один звонок! И после войны такое положение сразу не изменилось, кроме может быть самой верхушки, ведущих атомщиков, например. Но, по крайней мере, вопрос о том, будет ли сыт ученый, его семья, был снят. В несколько раз была увеличена зарплата. Престиж появился ученого. Стали о науке писать. Люди ведь все очень восприимчивы к знакам общества – обществу нужно то или иное поведение, того или иного типа люди: этих людей награждают, пишут о них, фильмы снимают. Тогда появилось другое: огромные конкурсы на факультеты – математический, физический. Просто разговоры: кем хочешь быть? – Я хочу быть физиком…Это другое поколение.

А уж об атомщиках, я не говорю, они были в особом положении. Они были более независимыми. Могли выступить против того, чтобы какого-нибудь ученика Лысенко выбрали в Академию, вопреки предписанию ЦК. Тогда у нас возникла особая научно-техническая элита.

– Ну а что касается внутренней жизни, в частности, отношения к религии. Что это было совершенно безрелигиозное поколение?

Мне кажется, что да. Я никогда не чувствовал какого-то особого интереса к этому в этой среде. Вот типичная ситуация. Академик Лузин, о котором я говорил, принадлежал к еще предшествующему поколению. С ним я только здоровался,. Говорил раза два. А вот его непосредственные ученики – это было поколение, у которого я учился. Со многими из них я был близок, много разговаривал и они мне много рассказывали о Лузине. И вот только теперь, в наши дни уже, я узнал, что у Лузина были глубокие религиозные интересы. Он был близким другом Флоренского, принадлежал к течению имяславцев, на него по этому поводу даже было заведено дело в НКВД (это теперь опубликовано). Но никто из его учеников, даже очень близких, мне об этом ни слова ни сказал. Думаю, они либо этом даже не знали, либо это их вовсе не интересовало. Таков был разрыв между этими поколениями!

Единственно что тут произошло– так это то, что каким-то образом исчезала враждебность по отношению к религии. Отношение к Церкви, как чему-то враждебному или…страшному, опасному. Тут ведь трудно провести границу. Было ведь ощущение, что это какой-то темный лес – кто его знает, заблудишься там, может быть.

Я думаю, что перелом очень был связан с войной. До войны, я помню это очень хорошо, – не то чтобы я воспринимал это с христианской точки зрения, как удар по мне, скорее как зритель на это смотрел – давление было очень сильным. Это были тридцатые годы. Я был школьником. Напротив нашего дома стояла церковь. И это был проходной двор, которым надо было ходить в школу. И я помню, крестный ход и вокруг него несколько ребят, пареньков таких. Они, изображая пьяных, все время вились вокруг – и то сделают вид, что батюшку ударят, то толкнут его. Эта картина крестного хода сохранилась у меня в памяти…

А потом эту церковь закрыли. И – такой страшный был факт – церковный староста повесился на воротах церкви. Такой чудовищный был поступок, для христианина страшный грех…А может быть его повесили – я не знаю.

А после церковь взорвали – очень аккуратно-так, что только посуда звенела в домах. И на ее месте построили Строгановское училище.

И было общее отношение до войны к Церкви. Отношение как к семье в которой был арест. Если люди порядочные, если это твои близкие люди – то отношения не прерывались. Но, было чувство, что это что-то такое опасное. Конечно, были люди для которых в Церкви было что-то настолько притягивающее, что они через эту опасность перешагивали. Большинство – чурались и смотрели на это как на что-то рискованное. Но это не был расчет, понимаете? Особенность вырабатывающегося сознания, заключалось не в том, что рассчитывалось: вот этот поступок мне тем-то и тем-то грозит. Это была общая атмосфера страха.

И Церковь включалась в число опасных факторов жизни. И для многих и не симпатичных. Что-то “темное”. Я помню разговоры взрослых, когда они забывали, что я присутствовал – о том сохраниться ли Церковь, есть ли у нее место в будущем. Кто-то говорил, что только старушки ходят в церковь, они умрут и некому будет туда ходить. Потом, много десятилетий спустя, я слышал те же самые разговоры (улыбается) и думал, что те комсомолочки в красных платочках, о которых говорили, что они-то точно не будут в церковь ходить, они превратились в старушек и в церковь ходят.

Конечно, все время гонений, сталинского, хрущевского гонений, да и брежневского, которое нельзя назвать гонением – скорее давлением – Церковь поддерживалась старушками. И потом было очень болезненное столкновение, когда в Церковь потянулась интеллигенция.

Я не скажу, что здесь было что-то нечистое – у них просто появилась какая-то тяга и интерес. Но с точки зрения церковных старушек, конечно, тут было что-то…Они ведь выстояли Церковь своей жизнью, теплотой своих сердец, трудами – а теперь пришли другие, полюбоваться собой, покрасоваться. И соответствующее отношение было.

– А когда это?

Ну я думаю, это уже когда Церковь стала безопасной или малоопасной. Где-то в брежневские времена. Церковь, конечно, все время находилась под каким-то недоброжелательным взором…Например, войдешь в церковь, увидишь сразу надпись, что при крещении требуются первым делом паспорта обоих родителей. Почему – совершенно не понятно. Почему бабушка не может привести? Это в атеистическом-то государстве, которое якобы не видело в этом ничего, кроме пустого ритуала. Я думаю, это скрывало тоже религиозное воззрение, но другого порядка: государство на самом деле считало, что этот обряд не пустой – но только вредный государству.

А что приводилось в объяснение? Мололи ерунду, которую всегда можно говорить, если в твоих руках сила: например, что могут простудить при крещении. Но никому ведь не приходило в голову требовать паспорт при покупке мороженного внуку – он ведь тоже может съесть мороженное и может простудиться. Ясно, что это была ерунда. Это тоже были формы давления.

Интеллигенция – да – этого побаивалась. Я помню, было несколько случаев, когда я сам был крестным отцом. И бывало, скажем, мать хочет крестить, а отец – побаивается. Тогда находили священника, который готов был крестить без этих паспортов. Такие находились священники, – но для них это был большой риск…

Хотя, с другой стороны, как-то раз я видел церковь абсолютно забитой – несколько десятков человек пришло крестить. Это были молодые люди с заводов, – им то уж точно ничего не угрожало. А учителю, скажем, могли сообщить на работу…

– То есть это давление отсекало от Церкви более образованные слои.

Да, я думаю, это в основном распространялось на интеллигенцию. Также как какие-нибудь политзанятия и прочее.

– А что в этот период постепенного возвращения интереса к Церкви были ли среди интеллигенции и среди ученых люди твердо верующие?

Да, конечно такие люди всегда были. Но вопрос в том насколько их много и насколько они определяли лицо этого слоя?

Были люди абсолютно не скрывавшие своей принадлежности к Церкви, своей воцерковленности. Иногда им это прощалось. Но они готовы были нести и лишения. Преподавателей, например, часто увольняли с работы…

У моего сына была учительница английского языка. Странная такая старушка. Она очень странная была, – мне кажется, толстовка. Она совершенно как волшебство какое-то по отношению к детям знала, она их как будто завораживала. Чтобы у нее разговоры какие-то были в классе, шалили – она говорила, что такого и представить себе не может.. И вот ее через несколько месяцев обычно вызывали к начальству и спрашивали: “Вы верите в Бога?”(очевидно, по этим вот признакам догадывались).. И она говорила мне потом: “Вы знаете, я вообще считаю что властям всегда надо покоряться, но тут я не могла”. И она говорила им: “Я верю”. А они ей: “Ну тогда, пишите заявление по собственному желанию”. И она уходила в другую школу.

Была ведь и катакомбная Церковь.Или, например, в годы хрущевского гонения были православные, которые принадлежали к Московской Патриархии, которые боролись против закрытия храмов. Было гонение на Церковь, не особенно кровопролитное – без расстрелов, без Соловков. Но в смысле закрытия храмов очень жестокое. Приблизительно двадцать тысяч храмов было в России и около десяти тысяч было закрыто. И вот тогда был такой героический человек, по моему, Талантов его фамилия его была. Кажется, в Вятке, тогда это был Киров. Он начал бороться против закрытия храмов. Целая группа их была – я слышал потом и о других таких группах (в Нижнем Новгороде, например). Он сумел какие-то материалы передать за границу. Ну и в конце концов его в газетах начали травить, что он антисоветскую компанию поднимает. У жены его сделался инфаркт и она умерла. Самого Талантова потом в лагерь посадили и он через полгода умер. Такой вот мученик уже почти нашего времени…

Так было. А потом отношение стало меняться. Я давно это заметил. Я ехал в автобусе, слышу два человека разговаривают, один говорит: “поп”. Слышу как привычное – презрительно ругают священника. А он с совершенно с другой интонацией: “Да такой вот поп! Настоящий! С бородой такой…”. Я почувствовал совершенно другое отношение к самому явлению. Враждебность к Церкви стала спадать.

Хотя до самого конца брежневских времен под Пасху вокруг церкви стояли группы молодых людей, “комсомольцы”. И , например, меня с женой пускали в церковь, а с сыном нет. Они говорили: “Это только для старых”.. Я иногда пытался их убеждать, но это было бесполезно . Видимо им и самим было неприятно., но была инструкция…

Но вокруг церкви на каждую Пасху собиралась толпа, на крестный ход зажигали свечи – этому уж никто не мог препятствовать. Какое-то тяготение к Церкви появилось.

Но может быть чтобы закончить, я думаю, что эта эпоха и сейчас продолжается, честно говоря, – если сказать горькую истину. Мне кажется, имеется какое-то смутное тяготение, надежда. Мне представляется так, а как на самом деле – как узнаешь? Мне не кажется, что образовался какой-то православный народ, твердо верующий, ходящий в церковь, живущий по вере. А это покамест, вызванное шоком, состояние поиска. Как у птиц -беспорядочное летание, когда они ищут место для гнезда или пищу и еще не включился конкретный унаследованный механизм поиска материала для гнезда или преследования добычи, который потом твердо ведет животное за собой. Это блуждание в разных направлениях.

Сейчас многие блуждают около православной Церкви. Другие – меньшее число, к счастью – около кришнаитов. Третьи Рерихом зачитываются. Но мне кажется, это покамест все на таком уровне происходит. Это что-то такое, по поводу чего нет основания обольщаться.

– А как Вы думаете, в будущем есть надежда, что русский народ станет церковным и произойдет возрождение?

Откуда мне знать? Я думаю: или – или. Или произойдет – или народ исчезнет. Может быть народ исчезнет как более или менее значительное явление мировой жизни. Конечно, я уверен, что сильный русский народ может существовать только по принципу: один народ, одна страна, и один Бог, и одна Церковь.

И я думаю если бы была бы полная, укорененная, спокойная, как окончательный выход для себя найденная церковность, вера, пронизывающая всю жизнь народа, то это решило бы и проблему монархического государственного устройства.. Без которого я тоже себе никак не представляю устойчивой и сильной Россию. Потому что как Россия может существовать? При демократии она представляет такой жалкий вид, что даже сердце щемит. Даже не трагичный – хуже… А диктатура – в конце концов лишь жалкая пародия на монархию.

В конце концов, я представляю себе только монархию, которая основана как на фундаменте на религиозном мироощущении. Потому что иначе не понятно, как народ может доверять свою судьбу одному человеку, если эта уверенность откуда-то свыше не подтверждена. Но мне кажется это возможно в каком-то далеком будущем , которое я-то уж точно никак не надеюсь увидеть. Хотя часто все происходит гораздо быстрее, чем мы можем себе это представить…

– Вы, фактически, ответили на вопрос, который я хотел задать – о будущем России. Вы считаете, что мы сейчас стоим в точке перелома.

Даже хуже, чем в точке перелома. Россия, сейчас, конечно, является покоренной страной, побежденной. И либо она найдет в себе силы преодолеть иго – духовное и физическое, сбросить его с себя, либо не устоит…

– А что, по-Вашему, в этой ситуации может быть сделано, в частности, молодым поколением для возрождения России? И какие проблемы в России сейчас являются самыми насущными с этой точки зрения?

Вы знаете, мне кажется, русский кризис – на самом деле не только русский. Это мировой кризис, с каким-то особым отражением в России. И если это не слишком нас далеко уведет от темы, я могу изложить, как мне это представляется, в чем тут дело. Ведь мне кажется, что разрешиться судьба России может только в мировом масштабе.

– Да. Это интересно.

Мне кажется что последние века, особенно два последних века, Запад строит совершенно уникальное, никогда прежде не существовавшее общество, во многих отношениях совершенно порывающее с традицией человеческой истории.

Во-первых оно не земледельческое, а чисто городское. Бывали случаи появления больших городов и упадка земледелия. Это обыкновенно было связано с концом какой-нибудь цивилизации: Древнеримской, Вавилонской… Шпенглер говорит, что это типичный признак упадка такой-то культуры, когда растут большие города за счет деревни. Но этот рост был совсем не того масштаба: всегда большая часть все же жила в деревне, а сейчас строится общество, в котором в идеале никто бы не жил в деревне. В США, может быть, три процента людей живут в деревне и занимаются сельским хозяйством, хотя на сельское хозяйство работает большая часть населения, занимаясь производством удобрений, постройкой машин, научными исследованиями, генетикой… Создается впечатление, что это общество враждебно земледелию и ему нужно, почти как при работе в урановых рудниках, к минимуму свести контакт с ним – по возможности заменить человека машиной.

Это общество и создано было уничтожением деревни, которое началось в Англии с жесточайших преследований крестьян. Их сгоняли с земли, объявляли бродягами, поскольку они, действительно, лишившись своих общинных земель, бродили в поисках работы. Этих бродяг клеймили раскаленным железом и вешали. Или заключали их в работные дома, где условия существования были примерно как в тюрьмах и которые назывались «домами ужасов». Постепенно они перерабатывались в городской пролетариат, но и там держались под угрозой жесточайших законов, предполагавших, например, смертную казнь за кражу собственности в несколько фартингов, то есть каких-то копеек. Тогда лондонские парки были украшены повешенными… Таким вот террористическим образом за счет деревни была построена промышленное, техническое общество.

Теперь жизнь все в большей степени основывается на технике и техника считается наиболее надежным элементом жизни. И всюду, где можно человека заменить техникой, его заменяют техникой. На коммутаторах, например, при замене людей техническими устройствами ошибок становится меньше… Техника понимается в очень широком смысле, не только как машинная техника, но и как продуманная, отработанная система целенаправленных действий, такая система, что ей можно обучить кого угодно. Может быть техника биржевой игры, техника рекламы, техника политической пропаганды… Машина здесь является только идеалом, «идеальной техникой». Эта техника совершенно подчиняет человека. Она указывает ему и цели жизни, и средства их достижения. И способ отдыхать. Человек работает на технику, а она организует его отдых. Контакт с реальной жизнью заменяется искусственным контактом, прежде всего через телевизор, как в каком-то фантастическом романе о будущем… Один немецкий социолог сформулировал эту тенденцию очень коротко: речь идет о том, чтобы уничтожить природу и заменить ее искусственной природой, а именно техникой. В мире происходит такого сорта переворот.

Россия была в особом положении, потому что эта техническая цивилизация создает очень большие силы и ряд возможностей очень привлекательных для русского менталитета. Ведь эта новая, очень специфическая техника основана на науке, каждое новое техническое достижение основано на только что произошедшем достижении научном. Например, атомная бомба создается на основе квантовой механики, открытой фактически тем же поколением людей.

И вот Россия оказалась в таком положении, в котором был и ряд других стран. Они столкнулись с проблемой: как им быть с такой технической цивилизацией? А цивилизация эта крайне жестокая и нетерпимая. Хотя она выступает под маской мягкости, непартийности, терпимости, но это все относится только к тому, что происходит внутри нее и что не препятствует ее функционированию. Внутри себя она готова защищать любые меньшинства: религиозные, сексуальные, какие угодно…

– Вы имеете в виду Западную цивилизацию?

Да, конечно. Технологическая цивилизация – это западная цивилизация… Но при всем при этом с какими-то альтернативами она совершенно не в состоянии сосуществовать. Она их просто уничтожает. Американские индейцы выбрали один путь – не поддаваться этому, и были полностью уничтожены. Китайцы, индусы были подчинены в качестве колоний… Россия же выбрала какой-то очень сложный путь заимствования, усвоения, в то же время стараясь держаться за свои основы. И вот мне представляется, что в России центром истории была борьба за деревню, за то, чтобы не дать в России произойти этому перевороту: построению промышленной цивилизации за счет деревни. На этом были основаны реформы Александра II. Для этого сохранялась община, чтобы препятствовать пролетаризации деревни. Потом, когда выяснилось, что этот путь имеет ряд дефектов, министры Александра II и Александра III Бунге и Витте предлагали свой вариант… Но это все были действия внутри администрации, которые не вылились в какие-то реальные шаги. Было многое подготовлено, что было впоследствии осуществлено Столыпиным. А параллельно, совершенно независимо от этого, развивалось грандиозное течение по изучению и внедрению крестьянской кооперации, которое давало возможность сохранить самый центральный, индивидуальный элемент семейного хозяйства, в то же время сделав его экономически мощным, обеспечив ему выход на мировой рынок, опровергнув ту точку зрения, что только крупные хозяйства конкурентоспособны. И до мировой войны 85 миллионов человек с членами их семей были членами кооперативов – большая часть крестьянского населения. Были огромные кооперативные предприятия -Маслоцентр, Льноцентр – монополисты на мировом рынке, которые опирались на кооперацию крестьянских хозяйств.

Все эти попытки, однако, оказались запоздалыми и недостаточными и не смогли предотвратить взрыва революции. Чего же не хватало? Я думаю, того же, чего и сейчас не хватает, – чувства, что «Отечество в опасности». Если бы тогдашние помещики адекватно воспринимали происходящее, то, конечно, они готовы были бы пойти на гораздо большие жертвы. Но среди них была распространена какая-то недальновидная уверенность в инерции жизни, о которой я говорил раньше, в том, что все так и будет катиться…

А марксизм был продуктом той же Западной цивилизации, одним из самых радикальных ее учений. Тоже анти-крестьянской – и анти-христианской, конечно – с укорененной ненавистью к деревне. И если посмотреть, как Маркс объясняет, почему все попытки революции в Англии, Франции не удались, то всегда объяснение такое, что это из-за «деревенской буржуазии». Для него-то деревня была еще худший противник, чем для капиталистов. Для него деревня была живое противоречие, крах его концепции. Ведь его концепция, выраженная в Коммунистическом манифесте, заключалась в том, что общество все более раскалывается на два враждующих класса – пролетариат и буржуазию. А вот крестьянство само по себе было противоречием этому главному тезису. И он называл его «странный класс», «неудобный класс», говорил об «идиотизме деревенской жизни», «варварстве среди цивилизации». И с концептуальной точки зрения, теоретически подготовленные большевики-марксисты стояли на том, что страна должна быть превращена в единое хозяйство, где будут работать пролетарии. И тогда они встретились со страшным сопротивлением деревни. Силы большевистской власти были разделены между подавлением крестьянских восстаний и борьбой против белых армий. И в конце концов крестьяне благодаря этому свою войну выиграли. Это редчайший случай выигранной крестьянской войны. Конечно, они не могли выиграть эту войну в том смысле, чтобы захватить столицу, установить свое правительство – у них не было такой организации, да и идеологии, наверное, такой не существовало. Но они отбились… Они заставили Ленина признать, что продолжение прежней политики военного коммунизма ведет к скорой катастрофе, гибели Советской власти.

Но тем не менее то, что произошло потом, в 30-е годы – это было повторение фактически того же самого западного пути: индустриализация за счет разорения деревни. Это постоянно обсуждалось на партийных съездах, как мячик перебрасывалось от одной фракции к другой и в конце концов было осуществлено.

И мне кажется, что трагедия России заключается в том, что начиная с тридцатых годов наша страна пошла не по своему пути. Она отказалась от того, за что она веками боролась и встала на путь подражания «английскому пути», о котором я говорил. Сталин так и говорил, что мы отстали на сто, на пятьдесят лет.

Но то, что называлось «догоняющая экономика» – это в принципе невозможно. Знаете, я испытал такие вещи в математике. Тогда были трудны контакты с западными математиками, а у нас были целые области математики – не развивавшиеся у нас, но интересные. И я ими начинал заниматься. И видно было, что следуя за тем, что уже сделано на Западе никогда не сделаешь ничего самостоятельного. Будешь только повторять зады того, что сделано более продвинутыми математиками. Нужно было найти какой-то свой путь, параллельный вариант развития, на котором можно было что-то свое интересное создать. А вот Россия была поставлена в такое состояние, что она должна «догонять».

Причем это не изменилось и в перестройку. Опять нам говорят, что мы должны еще догнать цивилизованное общество. Опять существует некоторый путь, некоторый план, который придуман и реализован там и который нам нужно только повторить. Фактически, это феномен утопического мышления -развитие страны вывести не из ее внутренней логики, ее предшествующего развития, а придумать или заимствовать с некоторого образца…

При этом, мне кажется, что вся технологическая цивилизация в целом обречена. Ведь она направлена против природы. Но человек является частью природы, и поэтому цивилизация оказывается направленной и против человека. Это выражается и в экологическом кризисе, который является не случайным каким-то признаком, а естественным, логическим следствием этой цивилизации, которая встала на ту точку зрения, что природа есть просто материал для обработки, по отношению к которому идет речь только о технической целесообразности. А техническая целесообразность не рассматривает слишком удаленные прицелы и расчеты того, что будет через столетия, скажем, как будут вести себя те радиоактивные отходы, которые мы сейчас закапываем.

Об экологическом, возникшем как результат технологической цивилизации, сейчас хорошо известно: «озоновые дыры», «парниковый эффект», повышение температуры Земли, исчезновение лесов, которые создают кислород и т.д. Но есть и другой признак, указывающий на то, что технологическая цивилизация идет к своему тупику. Она ведь, как я сказал, целиком основана на быстро развивающейся технике, причем особой технике, базирующейся на последних достижениях естествознания. Но во второй половине ХХ-ого века заметен резкий упадок естественных наук. Если в первой половине столетия возникли такие грандиозные области как квантовая механика, теория относительности, генетика, то сейчас ничего подобного нет. Сейчас, когда приводят примеры достижений человечества, говорят о спутниках, компьютерах, новых технологиях и так далее. Но ведь это все не новые законы природы, а дело естествознания – как раз открывать такие законы. Еще тридцать лет назад я слышал от одного известного советского физика такую точку зрения, что законов природы не так много и они уже почти все открыты. Ученым остается заниматься лишь их приложением. Так ли это или нет, но процесс резкого спада естествознания многие замечают. А это означает, что из-под ног технологической цивилизации уходит ее фундамент.

– В связи с этим, каково Ваше отношение к новой электронной цивилизации, в частности, Интернету? Говорят ведь об электронной «мировой деревне». Распространены воззрения, что новая техногенная цивилизация возвращается к каким-то очень архаическим слоям человеческого сознания.

Это возможно. Возможно, что какое-то развитие техники может быть использовано для оживления традиционных форм жизни. Но, с другой стороны, мне кажется, здесь может быть и колоссальное преувеличение. Ряд влиятельных людей очень заинтересован в развитии данной области. Другие тоже заинтересованы, но не в том смысле, что они в результате деньги получают, директорами институтов становятся, а их просто это само по себе интересует. Но в результате может получаться крайнее преувеличение. Я помню первый этап – где-то пятидесятые годы – когда стали появляться компьютеры. Если вспомнить, что тогда говорилось, не только о том, что может быть достигнуто, но и о том, что уже якобы достигнуто, то становится ясно, что здесь был элемент какого-то колоссального блефа. Я помню, например, что целая литература существовала об искусственном переводчике. И я присутствовал на заседании отделения физико-математических наук Академии Наук и там делался доклад о первом машинном переводе у нас, как об огромном достижении. А потом возникло другое направление: информатика встала перед фактом, что электронный перевод не получается, поскольку язык на более или менее серьезном уровне вообще не формализуем. Много лет спустя я встретил человека, присутствовавшего на той конференции, и я спросил его – помните, мы же с вами слышали доклад и нам показывали якобы переведенный текст. И он ответил, что думает, что этот перевод осуществлял человек, а не машина.

– Но сейчас ведь существуют довольно эффективно работающие электронные переводчики.

Да, но они выдают очень грубый текст, требующий человеческого редактирования.

– Да, поэзию по-настоящему они не могут переводить…

Да и научный текст тоже. Так что иногда, например, название работы «Пороки развития у цыплят» переводят как «ранняя испорченность цыплят».

-Понятно. Вернемся немного назад. Ведь помимо той точки оптимистической зрения, которую я отметил, есть и другая, что Интернет, например, это апогей технической цивилизации во всем ее негативном значении, о котором Вы говорили. Идут разговоры о том, что «виртуальная реальность» подменяет жизнь…

Я думаю, что всегда есть очень большой зазор между реальными техническими достижениями и той идеологией, которая возникает на их базе.

Приведу еще один пример, более радикальный. Тогда же, в разгар дискуссии о компьютерах, которые только появлялись, главным из обсуждаемых был вопрос об «электронном мозге» – можно ли воссоздать человеческий мозг? Один человек, умерший уже давно, когда его интервьюировал корреспондент и задал ему этот вопрос, ответил: «Что значит, можно ли? Это стоит в трехлетнем плане нашего института». Другой же человек, великий математик, говорил, что это по сути другая постановка вопроса о материальности мира.

– То есть тут есть какое-то пространство для своего рода научного фантазирования?

Да, я думаю громадное. Есть огромный зазор между тем, что реально и возможно и идеологией, которая на этом строится. Вот пример. До появления марксизма, самой популярной социалистической идеологией считался сен-симонизм. Гейне был последователем Сен-Симона. И главное слово их учения было «сциентизм» – то есть вера во всеобъемлющую силу науки. Это были французы, в основном, находящиеся под влиянием Нормальной школы. Они уверяли и со смехом говорили, что, конечно, с помощью науки можно создать несравненно более совершенный мозг, более совершенные человеческие институты и механизмы жизни, чем это делает неуклюжая и отсталая природа. И описывавший это известный экономист и философ фон Хайек говорил, что по-видимому им и в голову не приходило, что вот этот самый мозг, при помощи которого они собираются так преобразить природу, он этой же самой природой и создан.

– Но, кажется, что тут был и достаточно сильный момент настоящего богоборчества. Нечто подобное строительству Вавилонской башни.

Да, конечно. С идеологической стороны этот момент всегда тут был. Это строительство Вавилонской башни.

А апелляция к технике, сама по себе не столь существенна. Всегда потом наиболее разрушительные последствия имеет именно идеологическая часть. Вот сен-симонисты, какая у них была «научная база»? Никакой вообще. Чистая идеология. Сен-Симон говорил о принципе социального притяжения и отталкивания, как Ньютон говорил о принципе всемирного тяготения. Но Ньютон с помощью своей теории вычислил орбиты планет. А Сен-Симон? У них ничего подобного не было…

И то же самое с Марксом. Это немножко лучше было сделано «под науку». На самом деле какая-то содержательная часть там была минимальная. Весь пафос – был именно в идеологии разрушения, революции. А в основе якобы лежал «научный метод». А в каком смысле он научный? В каком смысле здесь есть доказательство, эксперимент? Если посмотреть, ведь он был совершенно несостоятельным. Там говорилось, в центральных их произведениях, что паровая мельница дает капиталистическое общество, также как ручная мельница дает феодальное. Но ведь ручная мельница была уж в Шумере…И масса таких утверждений. Начинается «Коммунистический манифест» с того, что история есть история борьбы классов… Ну откуда это известно? Почему существует только «борьба», почему не может быть сотрудничества, конкуренции. Даже если предположить, что понятно такое разделение на классы, которые они предлагают, а не какое-нибудь другое, то ведь между ними существует масса форм взаимодействия. Почему же только борьба? И это никак даже не аргументируется.

До последнего времени колоссальную роль играет элемент сциентизма. Это магическая сила апелляции к науке. Как правило, без реального использования научного метода, правильной терминологии. Но мне кажется, правда, что это влияние сейчас заметно падает. Ведь теперь ясно, что наука приносит дары не столь однозначные. Да и «научность» самих этих концепций очень сомнительна. На Западе начиная со студенческих волнений шестидесятых уже почти перестали апеллировать к науке, как к какому-то высшему авторитету.

Сциентизм уходит корнями в эпоху научной революции XVII-XVIII веков, когда всех действительно потрясло, что сделала наука, например, в астрономии, когда оказалось, что из одного закона можно вычислить и то, как летит ядро при выстреле из пушки, и то, как движется планета или комета. Меня поразило, что даже у Конан-Дойля, который пустил в ход понятие детективного романа, Шерлок Холмс пользуется научным методом, это едва ли не главное у него.

– Возвращаясь к тезису о том, что «Отечество в опасности». Сейчас интересная картина возникает, когда мы читаем, что через 50 лет Русский народ сократится в два раза, скажем, – но при этом смотрим на это как в кино, со стороны не откликаясь ни чувствами, ни действиями…

Да. Вот вы, между прочим, спрашивали, что можно сделать сейчас… Вот одна знакомая, спросила у меня совета. У нее дочь – не так уж и плохо живет, занимается предпринимательством каким-то, хорошо зарабатывает. Но – и это довольно типичная ситуация – весь этот уклад жизни люто ненавидит, готова хоть автомат брать в руки. И моя знакомая, ее мать, спрашивает: «Что посоветуете ей делать?» Я говорю: «Ну прежде всего, двух детей родить». Она на этом прекращает разговор – видно, что не о том это совсем… А ведь это самое первое. Без изменения такого отношения к рождению детей все остальные разговоры, конечно, бессмысленны. И это конечно, чисто духовная установка, не связанная с материальными факторами. Ведь у нас сейчас рождаемость меньше, чем во время войны: но кто же скажет, что во время войны было легче, чем сейчас? Это совсем другое отношение. Раньше совершенно спокойно мирились с тем, что дети ходят оборванными. Я, правда, не во время войны рос, но я прекрасно помню, что у меня рукав всегда был заштопан, я ходил в какой-то переделанной, от дедушки сохранившейся куртке, с дореволюционных времен, мне часто хотелось поесть – потому что еда, которую давали, была не слишком вкусная, да наверное, и малопитательная. Но ничего – мы жили и без этого…

На меня яркое впечатление произвело одно выступление писателя Белова, Василия Ивановича. Он сказал: «Ведь мы же вырождаемся! Женщины, почему вы не родите? Вы скажете, сейчас трудно детей воспитывать. А моя мать нас, шестерых детей, после войны воспитала. Никогда я не испытывал чувства сытости – первый раз испытал, когда из деревни в город переехал. Но она нас подняла все-таки».

А сейчас…Может быть это гуманно по отношению к детям. Зачем я буду рождать ребенка, которому будет хотеться есть? Это другая психология. Но, по крайней мере, это вопрос психологический, а не материальный. Заметьте: ведь ходишь по улице и не видишь, чтобы богато одетая мама вела четверых детей. Самые зажиточные люди сейчас тоже рождают мало детей.

– Теперь немного провокационный вопрос. В свое время Вы написали весьма нашумевшую статью «Русофобия», которая, насколько я понимаю, вызвала даже определенные негативные последствия для Вас, не так ли?

Да нет. Больше негативных последствий для меня вызвала моя книга о социализме – после ее появления меня выгнали из Университета. Это было существенно. Ведь в Университете у меня были студенты, ученики… А тут это было более поверхностно. Бурная реакция была, но она меня мало затронула.

– Но в определенных кругах интеллигенции это вызвало появление устойчиво негативного отношения к Вам. Вас стали воспринимать как достаточно одиозную фигуру.

Да, конечно: мракобес, антисемит…

– Но все-таки – прошли годы, как Вы думаете теперь: насколько то, что затронуто в этой книге, остается значимым и сейчас?

Вы знаете, предсказания большого масштаба, относящиеся к стране, к истории, обычно не сбываются. И мне кажется, это очень хорошо: ход событий оказывается непредсказуемым, логически непредвидимым. Потому что он зависит от воль людей. И сам я много раз говорил много такого, что потом совершенно не исполнялось.

Но здесь было гораздо больше, чем просто выполнившееся, скорее перевыполнявшееся предвидение. Ведь каково было содержание статьи? Я ведь брал очень небольшое число статей, ходивших здесь в виде самиздата, где люди все-таки откровенно высказывали, что они думали и еще в эмиграции, что публиковалось. Все это распространялось совершенно ничтожными тиражами. На основании этого я реконструировал, как какого-нибудь ящера по сохранившимся косточкам, воззрения определенного слоя людей, которым почему-то несимпатичны традиционные принципы русского миросозерцания, которым русская история от начала до конца противна, да и сам русский человек…И которые тем не менее живут среди русских. Моя мысль не сводилась к тому, что эти люди именно евреи – и среди русских сколько угодно таких, знаменитый Синявский, например, который писал: «Россия – сука».

А сейчас, если продолжать то же сравнение – этих ящеров уже не надо реконструировать, они ходят среди нас и едят нас. И политика телевидения пронизана этим, да и политика государства…

– В последнее время все-таки многое изменилось…

Мне кажется здесь все-таки надо отделять конкретные дела от слов. Вы имеете в виду, что терминология изменилась. Несколько лет назад Ельцин говорил, что вот появились очень опасные «красно-коричневые». А теперь ни он, ни Путин таких слов не говорят. Раньше говорили об опасных «патриотах», которых всегда писали в кавычках. А сейчас они сами себя называют «патриотами». Это верно. Но первым это сообразил Жириновский. Он понял, что народу слушать как измываются над русскими неприятно… После этого и другие политики на его примере увидели, что так можно достичь успеха и эти слова стали говорить кто угодно от большевиков, КПРФ до президента. Но ведь все дело в действиях…

– Но может быть изменение в словах повлечет и изменение в делах. Они же должны будут как-то исполнять сказанное?

Вы знаете, столько раз Ельцин обещал лечь на рельсы, но это не заставило его сделать это. Еще Гитлер писал: «Не заботьтесь писать сегодня в газете противоположное тому, что Вы писали вчера, потому что обыватель не будет смотреть эту газету». Но старую газету хоть можно посмотреть, а по телевизору и это уже невозможно – нельзя перевернуть страницу и посмотреть, что было раньше. Это характерно не только для телевидения, но и вообще для современной подачи информации. Теперь уже и газете не возразишь: диалог невозможен. Все это становится похожим на внушение, гипноз, а вовсе не обсуждение или передачу фактов. Неслучайно и выпуски известий по телевизору состоят уже в основном не из передачи фактов, из которых ты сам можешь сделать вывод, а из изложения взглядов, которые подтверждаются какими-то картинками… Когда что-то происходит в Думе, вам показывают какого-нибудь важного политика, за которого проголосовали миллионы людей…и он только открывает рот. А в это время совершенно неизвестный молодой человек – комментатор – объясняет что происходит. Но мне показалось бы интересным узнать, что действительно сказал этот политик, вне зависимости от того, сочувствую я ему или не сочувствую – все-таки за ним стоит реальная сила. А оказывается, что эта реальная сила не у него, а у молодого человека с телевидения.

– И чем же по-вашему можно противостоять всему этому?

Я думаю, в первую очередь большим жизненным опытом, который будет противостоять такой монополизации. А потом – все-таки национализацией основных каналов. Потому что нельзя за деньги продавать истину… Конечно, национализация тоже создает риск монополизации информации уже государством. Но с ней можно бороться. Можно представлять каналы или передачи Церкви, профсоюзам, ученым, писателям. Но от принципа «правда – за деньги» во всяком случае необходимо избавляться.

 

С Игорем Шафаревичем
беседовал Дмитрий Сапрыкин

1 февраля 2000 г.

Объявления

Из-за экн.кризиса - мы, казаки, вынуждены христарадничать: mastercard в евро 5100 6914 8776 6622 Если у вас не открывается наш сайт, вставьте Browsec расширение в Google или в Opera поставьте режим turbo. Наш адрес: iksvernopod@gmail.com

За Царя!

Here is the Music Player. You need to installl flash player to show this cool thing!

ПРАВОСЛАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ