В год 100-летия Русского Исхода Финляндский казачий юрт СКВРЗ подарил станице Кавказской бюст земляка – героя.
Федор Иванович Елисеев (1892 – 1987) – кубанский казак, участник Первой мировой войны и Белой борьбы на Юге России, в составе Корниловского конного и кубанских казачьих полков. В апреле 1920 года попал в плен. Бежал. В эмиграции несколько лет прожил в Финляндии. Затем во Франции. Служил во Французском иностранном легионе и был награжден десятком орденов и медалей. Организовал группу казаков по джигитовке. С 1937 года в Китае. Во время 2-й мировой войны вступил в армию союзников и воевал против японцев. Попал в плен. По окончании войны освобожден. С 1949 года в США. Умер в Нью-Йорке. Оставил после себя богатое историческое и мемуарное наследие.
Ф. И. Елисеев. Первые шаги военной службы. Ч.3.
Коротка история этих часов. Вольноопределяющимся я их носил ежедневно и постоянно, кроме строевых занятий. Юнкерский мундир не был приспособлен для ношения часов на груди. Идя в отпуск, я держал их в боковом карманчике шаровар. Став офицером, я совсем их не одевал и они лежали на письменном столе. Уходя на войну, оставил их в станице. В феврале 1920 года наш 2-й Кубанский конный корпус генерала Науменко оставил станицу Кавказскую и весь правый берег Кубани до станицы Ладожской. В Кавказскую вошли красные. Семья наша военная — три сына офицера. Обыск в доме. В зале на стене висел мой бинокль Цейсса, одно очко которого было пробито пулею красных в бою под селом Константиновским. Этот бинокль, то что мы называли «Подарок от Царя», выдан был в училище при производстве моем в офицеры. Как его, так и призовые часы признали «военными предметами» и отобрали.
Уход старых казаков на льготу
Подошли дни увольнения на льготу старых казаков прихода в полк 1906 года. От этого в сотне наступила какая-то «мягкотелость». Уходящих уже не посылали на строевые занятия и старались освободить их и от других нарядов на службу.
Уходящие казаки уже не раз вынимали из своих сундуков аккуратно сложенные черкески, бешметы разных цветов, папахи, подарки своим женушкам, сестрам, матерям, все снова тщательно осматривали, проветривали и укладывали обратно… Они часто ходили в город, делали разные покупки и явно томились… томились. Томились и остающиеся казаки. Командир сотни, по своему долгому опыту и душевной доброте, понимал это состояние и занятий в сотне почти не производил.
И вот наступил этот долгожданный день, день конца четырех с половиной лет их «действительной службы Царю и Отечеству» и они уходят «на льготу», где еще в течение четырех лет они обязаны содержать в полной исправности свое обмундирование, коня, конское снаряжение, чтобы в случае мобилизации немедленно стать в строй. Через четыре года на льготе они переводились во вторую очередь, что давало им право продать своего строевого коня — Войско выдавало им казенного в случае мобилизации. Все же положенное обмундирование и конское снаряжение (седло с полным прибором) обязаны были продолжать хранить.
Молебен на сотенном дворе. Все уходящие казаки в хороших черкесках и с полным походным вьюком в перекидных ковровых сумах выезжали верхом и тут же спешивались. Лошадей их держали в поводу остающиеся их станичники. Всех уходящих было человек 25. Много урядников и приказных, в особенности почему-то казаков станицы Пашковской. Уходили взводные урядники — Победà, Савченко и Исаенко.
После молебна, на котором были все офицеры сотни, есаул Крыжановский поблагодарил их за долгую и честную службу Царю и Отечеству, всех расцеловал и прослезился. Расцеловались с ними и все офицеры. Потом Крыжановский не скомандовал, а именно сказал словно равным себе людям: «Ну, а теперь, братцы, на коней и… с Богом, домой!»
Так все просто вышло. Казаки, не торопясь, сели в седла и с общим гомоном «Счастливо оставаться, Ваше Высокоблагородие и вы все, господа офицеры», весело, с радостными кликами, широким наметом поскакали в ворота. Поскакали, полетели, размахивая папахами и оглядываясь назад и… скрылись в ближайшей улице города. Оставшиеся казаки кричали им вслед «ура», также размахивая папахами, кричали еще что-то, а потом молча, грустно пошли кто куда — в казарму или конюшню… Ускакали старшие и что-то оборвалось, в душах казаков и во внутренней жизни сотни. Стало как-то пусто и грустно кругом. Ускакали, улетели на желанную и так долго жданную льготу, — домой, в свои станицы, в свой отчий дом, «до жинци», все эти старые казаки, цвет сотни, сотенная старшина, чтобы после долгой, обязательной военной службы, вновь заняться привычным трудом хлебороба на берегах родной Кубани — Матери.
Несколько дней после этого очень скучно, сумно, пусто было и в казарме.. Сразу было видно, как поредели ряды ее. Новые взводные урядники казались нам молодыми и не авторитетными. Не хватало и младших урядников. Без нарядного, жгуче-черного сотенного трубача Прохора Чабанця с густыми черными усами, на его крупном, исключительно красивом темно-сером в яблоках коне, сотня лишилась колоритной фигуры, украшавшей ее. И он ушел в свою Ново-Титаривку. Ушли лучшие песенники сотни и наш главный «цылыжор з плитью» вместо камертона — мой памятный взводный урядник Дмытрий Юхымыч Победà.
Сотня осиротела.
Довольствие и быт 4-й сотни.
Питались казаки отлично. По казенной раскладке каждый получал в сутки три четверти фунта мяса и два с половиной фунта отличного душистого ржаного хлеба сотенной выпечки. При сотне был свой огород, где выращивались помидоры, свежий зеленый лук, огурчики, укроп и другие огородные растения, сдабривавшие еду. Работали казаки в своем сотенном огороде с большой любовью и с удовольствием, как над своим личным хозяйством и считали это даже как бы отдыхом от строевых занятий и разных нарядов по службе. По весне и летом сотенный борщ со своими овощами был объедением. После борща следовала горячая порция мяса, отваренного в борще, и гречневая каша, заправленная коровьим маслом. Кроме порционного мяса, все остальное можно было есть «стикы влизе» (сколько влезет в желудок), как острили казаки. Мы, «вольняки», получая наши «приварочные деньги», чуть свыше семи рублей в месяц, после занятий часто приглашались на казачий борщ и ели его с большим аппетитом.
Ели казаки просто: медный бак или деревянная миска на десять человек. У каждого была своя большая деревянная ложка, называемая в станицах «чабанская». Казаки ели аппетитно, захватив борщ или кашу «повну ложку — щоб нэ смыкать часто». Ели молча, изредка подбадривая свой аппетит короткими остротами, на что так охочи и способны были черноморские казаки. Все у них было просто, добротно, хорошо и сердечно. Все урядники ели вместе со своими взводами, не выделяясь ничем от своих подчиненных.
Жили между собою дружно и проступков по службе было совсем мало. В непогоду ели в казарме. Казарма была одноэтажная, с большими окнами на обе стороны, иначе говоря — в ней всегда было светло. Двое дверей с обеих сторон. У каждого казака железная кровать, матрац, подушка, набитые соломой, казенная наволочка, простыня и суконное одеяло. Многие казаки имели домашние подушки от своих жен-подруженек, — «щоб нэ забував бы ии». Воздух в казарме был чистый. Высокий потолок, ежедневно проветривание через все открытые окна. Доброе было время, как и порядки…
На праздник Святой Троицы рядом с сотенным двором появлялись «мажары» из ближайших к городу черноморских станиц. То прибывали казачки-жены к своим мужьям. Над мажарой «полог» против солнца. Под мажарой вторая полость — на ней всевозможная станичная снедь и, конечно, неизменная казачья горилка (водка). Приходили станичники, выпьют немного, посидят и уйдут…
Часовой у памятника Царицы, — мечты юноши — казака
Так сокращенно назывался пост, выставляемый к памятнику Императрице Екатерине 2-й с запорожцами, что стоял в сквере против Атаманского дворца.
В одно из воскресений я подошел к нему и вновь рассматриваю (в который уже раз) характерные крупные фигуры запорожцев в полном их облачении и вооружении, получающих грамоту от Потемкина-Таврического на право владения Запорожскому Войску землями от Тамани и до Усть-Лабинского редута. Я рассматриваю их с исключительной юношеской любовью ко всему родному казачьему. Мне хотелось быть часовым здесь. Мне казалось, что этим я выполнил бы какую-то свою историческую миссию но… меня не назначают ни в какой наряд по сотне, так как я еще молод… «Щэ молодэ… зэлэно» авторитетно заявляет не раз мой взводный Дмытрый Юхвымич Победа.
Я вижу часового нашей сотни, флегматично шагающего вокруг ограды памятника с обнаженной шашкой в руке, винтовкою за плечами, и завидую, отчаянно завидую ему, а он, мрачный и скучный черноморский казак, охраняя такой исторический памятник, вижу — абсолютно не сознает своей «исторической миссии». Он знает, что по уставу он есть «лыцэ бэзпрэкосновэннэ», которому нельзя разговаривать с посторонними и до которого «нэззя доторкнуцця» — он все же, проходя мимо меня и не глядя на меня, шопотом спрашивает «Ну, шо там у сотни?» то есть какие новости в сотне, из которой он отсутствует ровно одни сутки. Я ему на это ничего не ответил, а новости могут быть только самые простые, — ну кого еще наказал нервный, злой подхорунжий Опамах, вахмистр сотни — «а бо кого щэ вин вдарыв по шии?…» что тот щедро раздавал при случае.
Напротив, передо мною, Атаманский дворец, в котором живет Наказный Атаман Войска генерал-лейтенант Бабич. Парные часовые казаки с обнаженными шашками стоят «вольно» у широкого входа во дворец, который для меня представляется таинственным и недоступным, и как я позавидовал дежурному по полку взводному уряднику, помощнику дежурного по полку офицера, когда он, проверяя караулы, затянутый в черкеску, при кинжале и шашке и при казенном Нагане на красном шнуре, быстро подошел к ним и они, не беря «на караул», вытянулись перед ним в положение «смирно» а он, гордый и молодецкий, откозырнув им, легкими прыжками через ступеньку широкой лестницы входа вошел в самый дворец.
Я стою у самого величественного исторического памятника славным нашим Запорожцам, смотрю на эту картину военной казачьей службы и думаю-мечтаю: через год — буду урядником и также буду поверять военный караул у дворца своего Атамана… И мне от этого стало тепло и приятно на сердце
Мечты мои не сбылись… ровно через три месяца я стал юнкером Оренбургского казачьего училища.