29 июня 1942 года в Севастополе (героическими воинами Красной Армии, наподобие Зои Космодемьянской) были взорваны Инкерманские штольни, в которых, помимо винных складов и складов боеприпасов, находились медсанбаты № 427 и № 47, а также бежавшие из Севастополя старики и женщины с детьми. 3000 мирных людей были похоронены заживо под многотонными глыбами камня по приказу своего же командования. Приказ о подрыве отдал начальник тыла ЧФ контр-адмирал Заяц.
А уже в ночь на 1 июля 1942 года командование обороной Севастополя, во главе с вице-адмиралом Филиппом Октябрьским, получив добро от Сталина, поспешно бежало из Крыма с Херсонесского аэродрома на 13 самолетах «Дуглас» под возмущенные крики и стрельбу в воздух своих же бойцов. Всего 13 самолетов вывезли на Кавказ 222 начальника, 49 раненых и 3490 кг грузов.
Историк Г. Ванеев, долгое время занимавшийся изучением второй обороны Севастополя, приводит такой факт: «Когда к самолету подходили командующий Черноморским флотом вице-адмирал Октябрьский и член военного совета флота дивизионный комиссар Кулаков, их узнали. Скопившиеся на аэродроме воины зашумели, началась беспорядочная стрельба в воздух… Но их поспешил успокоить военком авиационной группы Михайлов, объяснив, что командование улетает, чтобы организовать эвакуацию из Севастополя».
Свидетель эвакуации Ф.Октябрьского лейтенант В.Воронов писал в воспоминаниях, что командующий флотом прибыл к самолету, переодевшись в какие-то гражданские обноски, «в потертом пиджаке и неказистой кепке». Подобного рода зрелище произвело на присутствующих очень плохое впечатление.
Другая часть руководящего состава армии и партийных чинов (во главе с генералом Петровым), с членами их семей и ценными вещами незаметно бежали из Севастополя на двух подводных лодках Щ-209.
Начальник отдела укомплектования Приморской армии подполковник Семечкин рассказывал: «Мы шли на посадку на подводную лодку. Я шел впереди Петрова. В это время кто-то из толпы стал ругательски кричать: «Вы такие-разэдакие, нас бросаете, а сами бежите». И тут дал очередь из автомата по командующему генералу Петрову. Но так как я находился впереди него, то вся очередь попала в меня. Я упал…». Людей с причала переправляли на небольшом буксире «Папанин» на подводные лодки. На лодки попадали только счастливчики, имевшие пропуска за подписью Октябрьского и Кулакова.»
Официально Севастополь покинули 600 человек руководящего состава армии и партработников, но на самом деле их было 1228 человек. Те командиры и политработники, которым не хватило места в самолетах и подлодках, загрузились на небольшой катер № 112 и в ночь на 2 июля, выйдя в море, были на рассвете обнаружены и пленены итальянскими торпедными катерами. Допрашивавший генерала Новикова Манштейн обратил внимание на то, что плененный советский генерал одет в форму рядового (!) и немедленно приказал переодеть его в соответствующее обмундирование.
79 956 оборонявших город солдат были оставлены на верную гибель и плен. Даже нацистский фельдмаршал Паулюс не покинул обреченные на гибель и плен свои войска под Сталинградом, он разделил их участь.
3 июля оборона Севастополя, продолжавшаяся 250 дней, завершилась поражением и весь Севастополь был оккупирован гитлеровскими войсками. Заняв город, немцы заявили о захвате 100 тысяч пленных. В качестве трофеев немцам достались 758 исправных минометов, 622 орудия, 26 танков.
Выживший снайпер из 25-й Чапаевской дивизии вспоминал: «Когда нас уже пленными гнали, немцы смеялись: «Дураки вы, иваны! Вам надо было еще два дня продержаться. Нам уже приказ дали: два дня штурм, а затем, если не получится, делать такую же осаду, как в Ленинграде!» А куда нам было держаться! Все начальство нас бросило и бежало. Неправда, что у нас мало было боеприпасов, все у нас было. Командиров не было. Если бы начальники не разбежались, мы бы города не сдали…».
Д. И. Пискунов сказал так: «Я хочу поделиться общим настроением наших участников обороны, которые оказались в плену. Общее настроение было такое – нас сдали в плен. Мы бы еще воевали и дрались. Я наблюдал людей. Ведь многие люди плакали от обиды и горечи, что так бесславно кончилась их жизнь».
А вот что писал на эту же тему в мемуарах «Утерянные победы» генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн, который командовал 11-й армией вермахта, наступавшей на Севастополь в июне-июле 1942-го года: «…судьба наступления в эти дни, казалось, висела на волоске. Еще не было никаких признаков ослабления воли противника к сопротивлению, а силы наших войск заметно уменьшились… кто мог бы в тот момент, видя, как заметно иссякают силы наших храбрых полков, дать гарантию в скором падении крепости?
А теперь о цинизме советско-сталинского режима. Последний абзац сообщения Совинформбюро от 4 июля 1942 г. звучал так: «Слава о главных организаторах героической обороны Севастополя – вице-адмирале Октябрьском, генерал-майоре Петрове… — войдет в историю Отечественной войны против немецко-фашистских мерзавцев как одна из самых блестящих страниц». Есть просто ложь, есть наглая ложь, а есть ложь кремлевская… Советские войска не оставляли Севастополь. Наоборот, это их оставило там, бросило на произвол судьбы собственное командование: Октябрьский, Петров, Заяц.
Вскоре после этих событий была учреждена медаль «За оборону Севастополя». Первые ее номера получили… Октябрьский, Петров, Заяц и прочие из списка 1228 фамилий. В 1958 г. адмирал Ф. С. Октябрьский получил звание Героя Советского Союза, стал почетным гражданином Севастополя; его именем назвали боевой корабль, учебный отряд Черноморского флота, улицу. Генерал армии И. Е. Петров в 1945 г, стал Героем Советского Союза, был награжден пятью орденами Ленина, двумя полководческими орденами…
На фото: жители инкерманских штолен, 1942 год. Они даже не подозревают, что вот-вот будут убиты своими же.
***
Для многих тысяч защитников Севастополя ночь на 1 июля была самым страшным испытанием. Эта ночь стала границей между надеждами и крайним отчаянием, между реальностью тяжёлых боёв и кошмаром, между верой и неверием, границей между жизнью и смертью. В эту ночь из рядов героических защитников города русской славы позорно бежали руководители обороны, командующий Черноморским флотом вице-адмирал Октябрьский и иже с ним, и командующий Приморской армией генерал Петров со своим штабом…
Флотское начальство улетало с Херсонесского аэродрома, и шли они к последнему самолёту, как сквозь строй шпицрутенов, шли под негодующие крики, оскорбления и даже выстрелы обречённых, раненых, страдающих от голода и жуткой жажды людей, ещё вчера державших свои позиции, а сейчас после ухода старших офицеров по приказу бросивших последний, четвёртый севастопольский рубеж и устремившихся к аэродрому в надежде на спасение, эвакуацию… И увидевших, что в последнем самолёте места для них нет. И вот мимо этих обречённых толп начальство шло спасаться. Адмирал Октябрьский для камуфляжа надел даже длинный до пят плащ, это в июльскую-то жару! Картина неописуемая! Начальство шло спасаться, зная какая страшная судьба ожидает их подчинённых… Под какими же ненавидящими взглядами они бежали, с каким уважением к себе можно было после этого жить и воевать? Этой густой ненависти и презрения не выдержал комиссар авиачастей Борис Михайлов и закричал: «Ребята, я остаюсь с вами!» Через три дня Михайлов погибнет в отчаянных и безнадёжных последних боях на мысе Херсонес…
Генерал Петров и армейское начальство прокрадывалось на подводную лодку Щ-209. Николай Иванович Крылов, будущий маршал Советского Союза, в те дни начальник штаба Приморской армии, вспоминал: «Не знаю, был ли в моей службе другой приказ, которому я подчинился с таким тяжёлым чувством, не понимая, почему должен уйти в числе первых. Мысль, что это, может быть, избавит меня от гибели, как-то не приносила облегчения. Да и, честно говоря, не хотелось лезть в подводную лодку, не было никакой уверенности, что она дойдёт. А если погибать, так лучше уж на суше, на родной земле…» Это самое «мягкое» воспоминание об уходе 1 июля 1942 года. На самом деле и на берегу бухты, откуда на подводную лодку ночью переводился штаб армии, собрались толпы людей с надеждой, что «если начальство рядом, то может быть и им повезёт». Солдаты и младшие офицеры в этой толпе выкрикивали в адрес бегущих позорные слова, в уходящих на лодку начали стрелять, генерала Петрова заслонил собой подполковник Семечкин и принял несколько пуль на себя… И здесь не пожелал спастись один человек, полковник Иван Кобалюк, начальник штаба береговой обороны. Он вернулся на 35-ю батарею, чтобы соединить свою судьбу с судьбою своих подчинённых…
Борис Михайлов и Иван Кобалюк сохранили честь и достоинства русского офицера.
В предыдущей главе мы говорили о приказе, пришедшем в войска, оборонявшие последний рубеж севастопольской обороны 30 июня, приказ старшим офицерам оставить свои войска. Эти офицеры тоже были брошены, и многие из них покончили жизнь самоубийством.
Вот как вспоминал об этом попавший в немецкий плен полковник Дмитрий Пискунов: «Весть об эвакуации командования Севастопольского оборонительного района и Приморской армии …потрясла меня. Я ощутил физическую боль в затылке. Мне показалось, что меня кто-то ударил обухом по затылку. Камышовую бухту мы нашли пустой. Ни эсминца, ни людей. Лишь на северном берегу её лежало тридцать трупов в военной форме. Позже выяснилось, что это покончили с собой раненые командиры, не сумевшие попасть на транспорт, ушедший на их глазах».
Оставленный командовать теми, «с обречёнными глазами» и брошенными, командир 109-й стрелковой дивизии генерал-майор Пётр Новиков уже в плену о приказе отозвать офицеров сказал так: «Можно было бы ещё держаться, отходить постепенно, а в это время организовать эвакуацию. Что значит отозвать командиров частей? Это развалить оборону, посеять панику, что и произошло. А немец, крадучись, шёл за нами до самой 35-й батареи».
После войны на мысе Херсонес, у самого обрыва земли и облитых кровью последних защитников Севастополя солёных морских скал неизвестными людьми был поставлен скромный обелиск с надписью: «ПРОСТИТЕ НАС».
На этом мысе южнее Севастополя озверение человека на войне дошло до крайних пределов. Немцы добивали деморализованную Приморскую армию с особой жестокостью. Воинов в морской форме мгновенно расстреливали. Над колоннами пленных в пути вершили самосуд. В тяжкую жару измученным людям не давали воды.
В прибрежной зоне, под откосами и среди скал сопротивление продолжалось до середины июля. Обречённые пили морскую воду, по ночам искали оружие и боеприпасы, чтобы сражаться днём. Ужас этого добивания целой армии обречённых людей едва ли когда-нибудь может быть осознан нами, В АДУ НЕБЫВШИМИ. Долгое время об этом было запрещено вспоминать. На исторических конференциях в Севастополе председательствовал беглец-адмирал Октябрьский, и он резко обрывал любого, кто хотел бы вспомнить о последних днях обороны Севастополя.