О СОВЕТСКОЙ МОСКВЕ, В 1940 ГОДУ.
Сигрид Унсет (1882 – 1949) – одна из крупнейших писателей Норвегии,лауреат Нобелевской премии 1928 года. В апреле 1940 года писательница через территорию СССР и Японии эмигрирует в США. В советской столице норвежская писательница провела четыре дня.
Все четыре дня нашего пребывания в Москве мы с Хансом бродили по улицам, исключая то время, которое провели в разных учреждениях, сдавая туда наши бумаги и забирая их обратно, пока наконец наши ваучеры не были обменены на билеты на транссибирский экспресс. Не думаю, что в России больше формальностей, чем в какой–либо другой стране, только здесь все процедуры занимают в шесть–семь раз больше времени, чем в других местах.
Мы знали, что перед Первой мировой войной в Москве проживало два миллиона человек. Теперь же в ней было четыре миллиона. А количество жилья, как мне рассказывали, увеличилось незначительно. На фабриках и заводах здесь работают в три смены, и это еще полбеды – есть люди, которые живут и спят в три смены в одной и той же комнате.
Впечатление было такое, что по крайней мере два миллиона жителей Москвы так и ходят круглые сутки по улицам. Нигде и никогда ещё мне не приходилось видеть такого огромного, неустанно движущегося потока людей. Мне было трудно понять, зачем, собственно говоря, всё идут и идут эти люди, ведь кругом не было видно открытых магазинов. В воскресенье, во второй половине дня мы обнаружили на окраине города очередь, которая стояла у входа в крохотный магазин при мануфактурной фабрике. Нам удалось узнать, что в этот магазин поступило с фабрики несколько рулонов хлопчатобумажной ткани. Стоящим в конце очереди не досталось материала, и они были вынуждены уйти домой с пустыми руками, а магазин вновь погрузился в сон. Таким образом, вероятно, нанимаемые государством продавцы получают на неопределённое время бессрочный отпуск.
Все остальные магазины в Москве, как мне показалось, были закрыты. На стеклах так называемых витрин лежал толстый слой пыли, он покрывал, так сказать, образцы товаров. В основном это были сделанные из папье–маше муляжи свиных окороков и тортов, в одном месте я видела детские шляпки, настолько вылинявшие на солнце, что они казались все одинакового серо–коричневого цвета, видела я также какую–-то неуклюжую детскую обувь из фетра. Трудно было представить себе, что эти магазины когда–либо работали.
Мне довелось видеть Красную площадь, когда она была пустынной, подобно степи, когда мавзолей был уже закрыт, и окрестные улицы вобрали в себя стремящийся с Красной площади поток людей: люди струились по улицам, словно муравьи, они всё шли, шли и шли. Несколько раз я пыталась войти в битком набитый трамвай, обвешанный людьми, которые ехали, вися на подножках. Вагоны тряслись и подпрыгивали, так как улицы в Москве полны рытвин и колдобин, кажется, что каждую зиму асфальт промерзает насквозь и разрушается, но его не ремонтируют.
Все люди в Москве выглядят такими несчастными. Я не видела ни единого улыбающегося человека, исключая сотрудников ресторана транссибирского экспресса. Хотя последние от своих улыбок казались ещё более удручёнными. В городах ни у кого из мужчин я не видела бороды, при этом все они были небритые, а на лицах у многих из них синяки или ссадины.
У женщин были светлые, тёмные или рыжие волосы, но все они казались мне на одно лицо. Они были одеты главным образом в тонкие хлопчатобумажные платья, эти платья на многих из них на первый взгляд выглядели совсем неплохо. Но материал, из которого они были сшиты, был на редкость мнущийся, если бы я когда–нибудь осмелилась подарить такой материал на платье кому–либо из своих горничных, то любая из них наверняка почувствовала бы себя смертельно оскорблённой, потому что мы считаем, что невозможно тратить усилия на то, чтобы кроить и шить из подобного материала, который не стоит доброго слова. Почти ни на одной из женщин я не видела чулок (как ни странно, я увидела их только на двух нищенках, при этом непонятно, почему же они не обменяли их на еду). В основном, все женщины, которых я встречала, были обуты на босу ногу либо в хлопчатобумажных носках, что же касается обуви, то в основном я видела лишь парусиновые туфли, галоши да домашние тапочки.
Многие дети ходили босиком, на малышах были лишь какие–то застиранные рубашонки и больше ничего. Кругом было полно детей, и многие женщины явно были в ожидании потомства, которым, вероятно, собирались осчастливить своё государство. Детские коляски в Москве мне довелось видеть лишь пять или шесть раз за всё время пребывания.
До приезда в Страну Советов мне, естественно, довелось слышать и читать очень много противоречивых рассказов о блеске и нищете в этой стране, и я думала, что после этого уже ничто не сможет удивить меня. Но всё же что удивило меня, так это впечатление однообразия. Здесь не было никакой разницы между людьми в том смысле, что люди и в центре города, и на окраине были одинаково плохо одетыми, небритыми, одинаково непричёсанными и неухоженными.
Чего я уж точно никак не ожидала и что поразило меня больше всего – так это вонь. Запах хлопчатобумажного застиранного белья, которое стирают почти без мыла, запах грязных женских волос, запах спален, где ночует одновременно множество людей, которые спят на несвежем белье, я ощущала, проходя летними вечерами мимо открытых окон. В городских дворах пахло мочой и экскрементами; дело в том, что здесь в каждом из них можно было видеть ряд сараев–развалюх, которые служили туалетом. Над городом носился запах гнили, пыльных развалин, трухлявого, заплесневевшего дерева, старой штукатурки и битого кирпича, а также запах сырости, который исходил из трещин домов и выбоин в асфальте.
Одной из составляющих московского запаха был запах какого–то жира, удивительно резкий и неприятный, напоминающий запах горелого растительного масла, которое уже начало разлагаться на ядовитые кислоты. Один из наших знакомых объяснил мне, что так пахнет специальная смазка, которой русские смазывают свои сапоги. Вероятно, это должно быть невыносимо для тех, кто не носит сапог – всё время нюхать сапожную смазку. Но все встреченные нами солдаты, естественно, были в сапогах.
Нельзя сказать, что в советской столице есть парки в нашем понимании, ведь не назовёшь же парками жалкие клочки земли, на которых кое-где виднеется травка да ряды чахлых деревьев, или широкие бульвары, пересекающие город, по которым движется нескончаемый людской поток. Московские парки напоминают мне незастроенные пустыри, которые можно встретить повсюду посреди городских кварталов в Бруклине. Мне не приходилось видеть садов рядом с домами. На окраинах Москвы всё ещё существуют целые улицы, застроенные старыми одноэтажными домами, это индивидуальные жилища, рассчитанные на одну семью, перед каждым из них можно увидеть достаточно большое свободное пространство, где растут старые больные деревья и чахлая трава да бурьян, а также высятся груды бумажного мусора. Вероятно, у живущих здесь нет времени, средств или просто желания привести в порядок эти пустыри перед своим домом.
Мой сын Ханс приехал в Советскую Россию очень воодушевлённый предстоящей встречей с этой страной. Как и большинство молодых норвежцев, он с большим интересом относился к коммунистическому эксперименту и был готов многое принять. Его возмущение увиденной им действительностью производило, можно сказать, комическое впечатление. Возмущение сына было безгранично, когда он узнал, что в России нельзя пить некипяченую воду; подумать только, Москва, город, в котором живет четыре миллиона людей, не имеет хорошей питьевой воды!
Но ещё больше его поразили нищие. Это действительно так: среди повсеместной однообразной бедности, среди всех этих неопрятных людей выделяются и вовсе опустившиеся люди, которых государственная система выбросила на самое дно общества и у которых нет иного способа существования, как жить на милостыню. Эти люди здесь, как нигде, являются воплощением нищеты и заброшенности. Они стоят, прижавшись к стенам домов, мимо них движется людской поток, стоят они в грязных лохмотьях, в основном это старые женщины с лицами, задубевшими от грязи и бесприютной жизни, со спутанными, грязными волосами; среди них мы видели и детей.
Когда мы раздали наши последние рубли и копейки, то мой сын предложил вернуться домой. Он сказал, что не в силах проходить мимо таких нищих, не имея возможности дать им что–нибудь. Собственно говоря, ни на что другое мы и не смогли бы потратить наши рубли. Ведь покупать в Москве практически нечего.
И вот наконец настал час отъезда. В Москве мы пробыли всего четыре дня. Но для меня эти четыре дня показались вечностью. На железнодорожном вокзале нам пришлось в течение трёх часов сидеть на наших чемоданах и ждать. Здесь было полно людей, которых можно назвать отбросами общества, они выглядели ещё более ужасно, чем те, кого мы видели ранее. Эти люди сновали туда–сюда вокруг нас и то и дело просили милостыню. Молодые женщины работали носильщиками, но мы уже привыкли видеть, как русские женщины выполняют тяжёлую работу, которую у себя дома мы считали исключительно мужской.
(фрагменты из книги "Возвращение в будущее")