Деды воевали, телеканалы закрывали: новый приступ победобесия.
Мы не считаем события 70-летней давности чем-то сакральным.
И обсуждаем их в весьма вольном духе («Но ведь миллионы! Погибли! Как вы смеете! — А в Чечне только гражданских русских 200 000 убили, и не 70 лет назад, а 20. Но чо-то вы чеченцам претензии предъявлять ссыте, хотя тут не „память о войне“, а необходимость официального признания геноцида и выплаты компенсаций уцелевшим, до сих пор ютящимся по каким-то халупам, мимо которых с веселой стрельбой разъезжают чеченские кортежи. Что, ублюдки, застряли в горлышке пизделки „про дедов“? Вот так и сидите, молча»).
Мы не участвуем в Официальном Гражданском Культе Российской Федерации про Великую Победу, более того, мы и Российскую Федерацию-то не любим, а любим Россию и русских, которые от Великой Победы получили лишь 36 миллионов гробов и продолжение власти грузинского тирана . Впрочем, кто-то вправе Великую Победу любить — мы за свободу мнений и свободу слова, и наша главная претензия к победобесам не в том, что им ВОВ нравится,
а в том, что они пытаются заткнуть всех остальных, с менее восторженными чувствами, используя достаточно абстрактные исторические события как повод для вполне конкретных истерик и ограничений свободы здесь и сейчас.
В данном случае под раздачу попал толерантный телеканал «Дождь», специализирующийся на рассказах про то, что всех русских националистов надо сажать в тюрьму, подняв наказание по 282 статье до сжигания заживо. Люди, призывавшие ограничить свободу слова для других, сами попробовали же своего лекарства. Толерантные многонациональные дождетрудящиеся несколько дней назад опубликовали опрос «Надо ли было сдавать Ленинград немцам, чтобы сохранить сотни тысяч жизней?» (правильный ответ: сдавать немцам надо было всю Совдепию, причем еще в 1918-ом году, чтобы сохранить десятки миллионов жизней). По нашим меркам опрос как опрос, не хуже «Надо ли было устраивать Новогодний штурм Грозного?» (кстати, почему не создают таких опросов?). Само собой, что опрос вызвал общественную дискуссию, и если разумная часть общества стала приводить немецкие документы в качестве обоснования того, что Ленинград надо было оборонять до последнего, то победобесы принялись сначала обвинять многонациональных чебурашек в фашизме, затем устраивать какие-то нашистские флэшмобы с безумными детьми в советской военной форме, а теперь дошли и до более серьезных, чем публичные истерики, мер.
Во-первых, коммунисты и представители законодательного собрания Ленинградской области обратились в Генпрокуратуру с требованием провести проверку телеканала «Дождь». Товарищ генпрокурор, вы вообще разберитесь, пожалуйста, можно ли было сдавать Ленинград или нет!
Во-вторых, Роскомнадзор проведет проверку «Дождя», надеясь установить, какой именно закон нарушает вопрос о возможности сдачи Ленинграда немцам.
В-третьих, и это самое главное, президент Ассоциации кабельного телевидения России Юрий Припачкин предложил операторам отключить вещание телеканала «Дождь», потому что нельзя сдавать Ленинград немцам, и, более того, часть операторов «Дождь» начала уже отключать. В отличие от проверок, это может стать действительно серьезным ударом.
На этом месте, видимо, стоит сказать, что опрос про Ленинград дождедевечки удалили через час после публикации, испугавшись общественной реакции, и перед нами не накат на стоящих, как гранитная скала, борцов за право иметь собственное мнение
Отсюда вывод: друзья, если вы случайно вызвали победобесов, стоит помнить, что победобес — демон из 9-го круга Ада, который от вас не отстанет, даже если вы все удалите, принесете извинения и сфотографируетесь в гимнастерке советского солдата с фотографией воевавшего деда. Победобес — тварь из Преисподней, сгусток ненависти и безумия, родившаяся не из победы, но из желания карать и запрещать на основе своего мнимого морального превосходства. И признавая это превосходство, склоняясь перед тварью из тысячи кричащих лиц Скойбеды, вы лишь даете ей новые силы, позволяя влезть в самую вашу душу и выпить ее до дна. Тост их за Сталина! Тост их за Партию! Тост их за знамя побед!
Поэтому если ты правда ценишь великую и святую Свободу Слова, сражайся за нее с победобесом до конца. Если же для тебя, как и для телеканала «Дождь», свобода слова ничего не значит, то униженно примкни к воющей на дозволенных жертв голодной путинской толпе, и не изображай из себя что-то независимое, смелое, стоящее внимание.
Экстремисты-националисты, которых так любит ругать «Дождь», ходят за свободу слова в тюрьмы. Телеканал «Дождь» же ходит за свободу слова лишь под себя.
Подробно:Спутник и Погром
****
Фредди Крюгер пришел из наших снов.
Олег Кашин и его спор с собственным дедом.
В 1998 году, 27 января у меня умер дед. Мне было тогда семнадцать с половиной лет, и теперь я понимаю, что мне повезло — уже в моем поколении не у каждого была возможность поговорить со своим воевавшим дедом. У меня такая возможность была, пускай и недолго — с того момента, когда мне стало интересно, до того момента, когда дед умер, то есть где-то с тринадцати лет до семнадцати. Мало, но хоть что-то.
Дед был обычный ветеран, то есть, когда в школе надо было рассказать о военных подвигах своего деда, руку я не поднимал, что там рассказывать? Орденов — один Красной звезды и два Отечественной войны, причем второй, как у всех, дали уже при Горбачеве просто за то, что воевал. Боевой путь — Финская война, на которую забрали прямо из военно-инженерного училища и про которую он ничего не рассказывал вообще, и полтора года Отечественной; был бортмехаником на транспортных самолетах, почти сразу после начала сталинградского контрнаступления немцы разбомбили аэродром, деду оторвало руку, и война для него на этом закончилась. Примерно представляю, как это сейчас звучит, но действительно ведь ничего особенного.
Дед жил в маленьком городке далеко на русском юге. Градообразующим предприятием там был НИИ, в котором работал дед; институт был создан в начале шестидесятых, люди, которые в нем работали, принадлежали примерно к одному поколению, и как раз в моем детстве все они начали из научных сотрудников превращаться в пенсионеров — почти все воевавшие, почти у всех по два-три ордена, включая тот горбачевский. До какого-то момента существовала то ли поощряемая сверху, то ли действительно народная традиция — рисовать или приклеивать к дверям квартир и воротам домов красные звезды, если в доме живет ветеран войны. Звезд было много.
Однажды дед приехал к нам в Калининград, и я повел его в местный музей. Как и полагается российскому краеведческому музею, в калининградском была большая экспозиция про войну, причем не только про взятие Кенигсберга, но и про ключевые эпизоды всей войны. Про Сталинград был такой стенд из дерева и бронзы, где какая армия стояла, кто куда наступал, кто куда отступал. Дед стал на этой карте искать свою армию, номер такой-то, и не нашел, не было ее там. Ну не было и не было, Бог с ней, дед, пойдем, — нет, погоди, — пошел, разбудил смотрительницу, привел ее к этой карте — извините, но вот тут стояла армия номер такой-то, почему ее на карте нет? Смотрительница попалась умная, подыграла — Ой, тут такое дело, она была, просто отклеилась, но мы приклеим — и дед успокоился, поверил.
Последние три года его жизни мы много спорили о войне. Один из нас говорил, что победа обошлась так дорого, что и победой ее, пожалуй, считать не стоило бы.Жукова называл мясником и говорил, что нет никакой доблести в том, чтобы завалить противника трупами. Соглашался с писателем Астафьевым, что Ленинград надо было, скорее всего, все-таки сдать немцам.
Другой возражал, говорил, что мы погибли бы, если б не погибали, и что в таких войнах, как та, цена победы не имеет значения. Сталина называл великим полководцем, цитировал его речи и приказы времен войны как любимые стихи — «Непобедимых армий нет и не бывало». Знал наперечет и наизусть десять сталинских ударов. О победе говорил, как о святыне, и того же Астафьева не любил именно как человека, кощунственно отзывающегося об этой святыне.
И, наверное, все-таки надо уточнить, что в наших спорах на стороне Астафьева был мой дед, обыкновенный ветеран войны, а на стороне Сталина — я, обыкновенный постсоветский тинейджер. Детям всегда недостает какой-то героической альтернативы скучной современности, а русская реальность девяностых располагала к тому, чтобы искать альтернативу именно там, в той помойной яме, на которую вся тогдашняя пропаганда, — и телевизор, и школа, — показывала пальцем и говорила — Не ходи туда, не смотри туда. Естественный подростковый протест возражал, рвался туда и видел генералиссимуса Сталина, маршала Жукова и других романтических героев, которые выглядели гораздо более романтическими, чем собственный воевавший дед.
И, в общем, я очень хорошо понимаю, откуда в России двадцать первого века взялось все это дерьмо с «мы не позволим», «позор пособникам фашистов», «деды воевали» и так далее. Все очень просто — мой дед умер, и писатель Астафьев умер, и вообще все они умерли. А тинейджеры девяностых выросли.
Просто мы сами придумали все, что ужасает теперь. Это мы придумали Яровую,Скойбеду, нашистов на крыше «Красного октября», всю религию победобесия. Это мы придумали; Фредди Крюгер пришел из наших, именно из наших, а не чьих-то еще снов.