Аргентина — это плавильный котел по ту сторону экватора. Большинство жителей страны — потомки иммигрантов в самых замысловатых национальных сочетаниях. Русских в стране много, но общего центра притяжения у них нет. Каждый вращается на своей орбите. Кто-то вокруг российского посольства и координационного совета соотечественников, кто-то вокруг монархического кружка, а кто-то и вовсе парит в состоянии национальной невесомости.Из России в Аргентину едут последние 139 лет. Первыми сюда отправились поволжские немцы, бежавшие в 1876 году от введенной всеобщей воинской повинности. Следом в поисках свободной земли и лучшей жизни сюда ехали и обычные крестьяне — украинцы, белорусы, русские, болгары, сербы. Потом настал XX век — в Южную Америку потянулись представители белой эмиграции. А за ними…
Аргентина для русских.
Свято-Троицкий храм на улице Бразилиа зажат между высокими жилыми новостройками. Табличка с названием прячется за пальмами, а голубые купола можно рассмотреть, только запрокинув голову. В общем, в первый раз я прошла мимо.
— Девушка, служить будут здесь, — вежливо окликает меня женский голос с прибалтийским акцентом. Пожилая леди в соломенной шляпке жестом предлагает последовать за ней.
— Я хожу в эту церковь много лет. Здесь, в Буэнос-Айресе, есть другие православные приходы, но мне туда нельзя.
— Почему?
— Папа белогвардейцем был. Значит, сюда положено ходить. Очень он тосковал по России, плакал.
Ее изящная шляпа в один миг уступает место русскому платку и уже почти без акцента она шепчет:
— Помолитесь за него…
Свято-Троицкий храм, построенный еще в 1901 году, в том числе на пожертвования Царя Николая II, в начале XX века превратился в главный бастион белоэмигрантского духа в Аргентине. Здесь не признали революцию в 1917 году, молились за победу Гитлера в 1941 году и решительно отвергли Акт о каноническом общении в 2007-м. Московскую патриархию в Свято-Троицком храме считают «дочерним ведомством НКВД», а Московский патриархат (Аргентинскую епархию, образованную после раскола в годы Второй мировой войны, сейчас возглавляет епископ Леонид Горбачев, у епархии отдельный храм в Буэнос-Айресе, Благовещенский собор на улице Булнес. — «РР») настаивает на том, что в храме на улице Бразилиа собрались раскольники. Православные в Аргентине взаимопонимания не нашли.
Внутри непривычно много утреннего солнечного света. На фоне фарфорового иконостаса теплятся свечи. Распевается хор — две молодые женщины. Остальные по аргентинскому обычаю опаздывают. Часть службы идет на русском, часть на испанском. В целом, все как в российских храмах, только юбки у аргентинских прихожанок короче, а каблучки — выше.
Разными путями оказывались в Аргентине белогвардейцы. Кто-то сразу после гражданской войны плыл в Парагвай, откликнувшись на романтические призывы генерала Беляева, а затем перебирался в более благополучную Аргентину. Но большинство семей белогвардейцев оказались здесь в 1948 году, когда Хуан Доминго Перон издал указ о привлечении иммигрантов.
— Простите, это вы тут интересуетесь жизнью очень старых людей?
Александру Янушевскому 90 лет. Старейший представитель белой эмиграции в Буэнос-Айресе — простой учтивый старичок. Невысокий, узкоплечий, в чистой курточке и аккуратных ботиночках, он похож на состарившегося в одно мгновение гимназиста.
Александр Янушевский живет в Аргентине 67 лет, но общается в основном с русскими.
Найти его очень легко. У Янушевского нет страницы в Facebook, нет электронной почты, нет мобильного и даже, кажется, нет обычного телефона. Зато каждое воскресенье, в любую погоду он поднимается на второй этаж Свято-Троицкого храма, аккуратно ставит свою палочку под иконой святого Царя-мученика Николая II и два с лишним часа неподвижно стоит на литургии. Для него это также естественно, как для меня читать по утрам новости.
— Пойдем выпьем кофе, — Янушевский быстро стучит палочкой по тротуару. — После каждой службы я много лет подряд заказываю двойной эспрессо в баре на углу.
— Однажды сюда пришел советский научный пароход. На него пускали смотреть. Я в очереди стоять не хотел и кричу матросику: можно по трапу подняться к вам? Он мне сразу по-свойски выпить предложил, а я и говорю: я белогвардейский продукт. Они тогда не поняли, как я тут оказался, — хрипло смеется Янушевский, — дали мне коммунистические газеты почитать. Вот, мол, вспомни родину. А мне вспоминать нечего, я никогда не был в России. Мой отец служил у Врангеля. Из Крыма попал сначала в Галлиполи (совр. Гелиболу, Турция. — «РР») и уже затем в Сербию — тогда Королевство Сербии, Хорватии и Словении. Там я и родился в 1925 году.
В те годы король Сербии Александр I приютил в стране русскую монархическую эмиграцию, которая не спешила далеко уезжать, надеясь на скорый крах большевиков. Русские офицеры полностью сохранили в Сербии прежний уклад жизни — остались при своей форме и званиях, организовали штаб Русского общевоинского союза и даже служили в боевых частях, охраняя границы. На содержании короля был и Кадетский корпус, где учился Александр Янушевский.
— Я воевал в РОА (Русская освободительная армия, воевавшая на стороне Третьего рейха против СССР. — «РР»). Правда, Власова никогда не видел. Только в кино. Когда началась война, нас, кадетскую молодежь, собрал генерал Скородумов и объявил: будет создана русская воинская часть для борьбы против большевиков на востоке. Он произнес большую речь, и последней его фразой было «я вас поведу в Россию». Так я оказался в Русском охранном корпусе. Мне еще не было 16 лет.
Папа Янушевского — крымский татарин, мама — донская казачка из Новочеркасска. Мачеха — дочь поляка, царского лекаря, муж сестры — венгр, а сам он по паспорту югослав. Между двумя войнами в Европе смешалось все, в том числе национальности внутри отдельно взятой семьи.
— Много вы успели повоевать?
— Совсем нет. Немцы поздно предоставили Власову свободу — в ноябре 1944 года. Конец войны застал меня в Чехии. Мы с нашей ротой выжидали: придут американцы — увидим, что они станут делать. Поговаривали, что продолжат воевать, но уже против Советского Союза. В Чехии на форму РОА смотрели косо, но нас не трогали: вот придут «братья», пусть сами вас вешают…
Янушевский говорит голосом старой, заслушанной пластинки. Звук то чуть дребезжит, то гаснет, но затем возвращается с прежней силой.
— И тут в один прекрасный день вдруг — пух! — американцы. «Вы кто? Русская армия? Единственная русская армия — это армия Сталина. Приходите сдаваться в плен на площадь через два часа. Мы поняли: надо драпать. Нас четверо было, корешей. Вокруг все кишит: танки американские, пленные немецкие, а мы идем себе спокойно по шоссе, курим и стараемся не оглядываться. Ну хоть бы одному америкашке пришло в голову спросить — куда это мы! Уже в Германии нас отвели в какой-то лагерь для беженцев. Начальником оказался сербский коммунист. Мы поняли, что сейчас придет НКВД, смерши, вся эта компания — и нам не поздоровится. Ну и смотали удочки.
Бар постепенно заполняется щебечущими обитателями района Сан-Тельмо. Ближе к обеду они пришли сюда позавтракать с маленькими детьми. От круассанов до кофемашины и обратно прогуливается официант Хорхе, на улице друг другу вежливо кланяются соседи. Где-то играет легкомысленная милонга. Рассказ Янушевского звучит так же по-аргентински безмятежно. С высоты своих лет он смотрит на прах пережитых исторических событий, как пассажир самолета на нагромождение туч далеко внизу.
— Неужели у вас в самом деле была надежда на то, что вы придете в Россию с немцами и победите Сталина?
— Считали так: в немецкой армии много бывших царских офицеров из Прибалтики, они поддерживали русских. Потом, семь миллионов пленных! — Старичок чуть приподнимается на стуле. — Воспользоваться бы этим моментом, не гонять их по лагерям, а предложить: кто хочет, пойдемте против советской власти. Это была последняя попытка и надежда — формировать русские части с национальным духом. И самое главное: армия немецкая нам сочувствовала, а вот их партийное начальство — нет. Мы шли сбрасывать советскую власть с помощью немцев, потому что другой силы у нас не было. А потом нужно было и немцев останавливать.
— Хорошо, допустим, свергли бы русские войска вместе с немцами Сталина. А дальше-то что?
— Дружба народов, — разводит руками Янушевский.
— Это каких?
— Немецкого и русского!
Несколько секунд мы молча смотрим друг на друга под неистовый шум соковыжималки.
— Да, да, знаю, что вы думаете. Немцы — проклятые фашисты, я страшный предатель родины, — с явным равнодушием к моему мнению говорит Янушевский.
— Нет, я думаю о бесконечных, трагичных и странных русских иллюзиях.
— Знаете, накануне войны в наш кадетский корпус пришли немцы. У нас там в музее висели портреты царя, великих князей, предводителей белого движения. Были и немецкие знамена, взятые еще в 1761 году. Немцы их увидели, попросили отдать. Ну, «нет» не скажешь, это понятно. Они свернули свои знамена и ушли. Теперь конец войны. В Белграде остались только наши преподаватели, не захотели бежать. Приходит русский солдатик: открывайте музей. Что-то ему отвечают, он — бах! — пулю в лоб. Сапогом дверь выбил, все, что счел нужным, — забрал. А остальное, не разбираясь, подожгли. Это свои, русские.
— Вам когда-нибудь хотелось побывать в России?
— Когда-то да. Теперь уже, наверно, нет. Теперь там, в общем, свобода, как и здесь: хочешь — в храм свой ходи. В частную жизнь тоже вроде никто не лезет. Но мне кажется, что в России сейчас продолжение советской власти. Во всем, что ни происходит, кто-то виноват. Америка, капиталистическое окружение, недорезанные буржуи. И Путина не поймешь. Российский флаг вроде бело-красно-синий, а знамя вооруженных сил все равно красное. Красные звезды на кокардах, тут же — царские орлы. И Ленин на площади бесконечно отдыхает. Лично для меня той России нет. И дело не в царе. Национальной, православной страны нет и не будет. Потому что весь мир катится к чертовой матери, — подумав, спокойно резюмирует Янушевский.
В Буэнос-Айресе он живет почти 70 лет. За все это время у него так и не появилось друзей-аргентинцев. Он работал на стройке, затем секретарем в конторе. Потом открыл свою мастерскую по пошиву пластиковых чехлов. Вшивать в них молнии ему помогала Светлана из «новых русских». Так здесь называют приехавших в 1990-х годах. Первый раз он женился только в 65 лет — на русской иммигрантке из Ростова-на-Дону. Детей у него нет.
— Народ здесь добрый и простой, но для меня это иностранцы. Так же, как тогда, в детстве, иностранцами были сербы. В 1949 году в Буэнос-Айрес прибыли 255 выходцев из охранного корпуса. Сейчас в живых осталось пять от силы.
Даже в этом, казалось бы, исключительно узком круге не все дружат. Ниточки, связывающие русских, никогда не видевших Россию, рвутся. Кто-то ходит в другой храм, признав над собой духовную власть Московского патриархата, кто-то, как Янушевский, всегда будет верен только главному храму потомков белогвардейцев.
— Я один тут в округе болтаюсь бесконечно. Но тоже скоро в Англию поеду — на Британское кладбище, — спасается безжалостной старческой самоиронией Янушевский и, посмеиваясь, всматривается в быстрое движение улицы.
Полностью: http://expert.ru