Брестский мир — не только самый позорный и немыслимый договор в русской истории,
но и важный шаг на пути к Гражданской войне и однопартийной системе. Брест закончил одну войну — с внешним врагом — и начал другую, теперь с врагом внутренним.
В советское время считалось, что все как один члены партии, за исключением отщепенца Троцкого, стояли на ленинских позициях — немедленный мир любой ценой. На самом деле Брестскому миру противились даже внутри самой большевистской партии — голосовали с руганью, истериками, скандалами и прямым шантажом со стороны Ленина. Дальше — об этом.
Один из ключевых пунктов программы большевиков — прекращение империалистической войны и по возможности превращение ее в гражданскую. Эту позицию Ленин проповедовал еще до войны, и отрекаться от нее не собирался. На следующий же день после прихода к власти большевики провозгласили Декрет о мире. Краткое содержание Декрета: новая власть не признает тайной дипломатии, в скором времени опубликует все тайные договоры и дипломатическую переписку, предлагает всем воюющим народам незамедлительно вступить в переговоры о мире без всяких условий, аннексий и контрибуций.
Керенский сбежал, и фактическим главнокомандующим стал начальник штаба Духонин. Спустя две недели большевики немного освоились в роли власти и потребовали от него немедленно обратиться с их предложением ко всем воюющим державам. Духонин резонно заметил, что это бред и заниматься такими вещами должно правительство, а никак не Ставка. За это его отстранили от должности, заменив на прапорщика Крыленко. Про этого господина чекист Орлов-Орлинский, который сам работал одновременно на белых и англичан, рассказывал почти анекдотическую историю:
Господи, каким же образом он оказался в армии? Находясь на фронте в Галиции, Крыленко настолько успешно изображал неизлечимо больного, что был отправлен в Москву. За восемь дней пути этот болезный человек заработал кучу денег, распевая неприличные частушки в лазаретах и пуская шапку по кругу. Прибыв к месту назначения, он тактично забыл о попрошайничестве, а когда его окликнули по фамилии, злобно сказал, повернувшись к товарищам: «Крыленко! Что за Крыленко? Я вам не Крыленко! Для вас я его превосходительство господин прапорщик Крыленко». В этом он был весь.
Профессиональный революционер Крыленко, взявший партийную кличку Абрам в честь дедушки Абрама Корнеевича, вырос в Польше и до революции успел несколько раз сойтись, порвать и вновь сойтись с большевиками. Воевал он только на словах — уклонялся от призыва, был арестован как уклонист, провел в тюрьме год, и, наконец отправился прапорщиком в службу связи с припиской «неблагонадежный».
У большевиков он возвысился в основном благодаря супруге — видной большевичке Елене Розмирович. Эта дама позже вышла за еще более топового революционера Трояновского, близкого товарища Ленина, а их дочь потом сошлась с Куйбышевым, который был всего на два года моложе матери своей очередной жены.
В Совнаркоме сложилась любопытная ситуация. Каждым наркоматом заведовал один человек, а наркоматом по морским и военным делам поначалу руководил комитет из трех революционеров, куда входили Крыленко, Дыбенко и Антонов-Овсеенко. Крыленко отвечал за сухопутные войска, Дыбенко за сознательных матросиков.
После того как отстранили Духонина, Крыленко в сопровождении боевого отряда революционных флотских братишек явился в Ставку — арестовывать «врага трудящихся». Братишки, однако, решили, что это ни к чему: закололи командующего штыками на месте, сняли с него сапоги, забрали бумажник, а тело вывесили возле штабного вагона. По дороге туда и обратно они тоже времени не теряли — успели убить и ограбить несколько человек, в которых пролетарским чутьем распознали врагов трудового народа.
Дальше Комиссариат по иностранным делам обратился ко всем воюющим странам с предложением немедленно подписать мир, а Крыленко приказал армии не участвовать в боевых действиях. Антанта не удостоила большевиков ответом — союзники воспринимали новую власть как очередное мимолетное недоразумение вроде Временного правительства. Зато идеей живо заинтересовались немцы. СНК объявил о начале сепаратных переговоров.
Предварительные переговоры с Германией начались 2 декабря (по новому стилю) — месяца не прошло с тех пор, как красные взяли власть. Дело происходило в Брест-Литовске, в Ставке немецкого командования Восточного фронта. Большевики предложили мир и попросили отвести немецкие части со всех занятых позиций. Немцы вежливо улыбнулись детской непосредственности революционеров и согласились на десятидневное перемирие без перемещения войск.
Потом эти десять дней договорились продлить еще на месяц. И наконец 22 декабря в Брест-Литовск прибыла официальная советская делегация для переговоров уже не о перемирии, а о мире. От имени русских трудящихся приехали пять членов ВЦИК: Иоффе, Каменев-Розенфельд, Сокольников-Бриллиант, эсеры Биценко и Мстиславский-Масловский. Как впоследствии писали советские газеты:
Когда список делегации был опубликован, стали пожимать плечами, ухмыляться союзные дипломаты. Развели руками отставные российские политики. Зашушукались журналисты из кадетской «Речи» и лжесоциалистического «Дня».
Чтобы как-то сгладить неловкость, пришлось в спешке разыскивать пролетариев. По пути в Брест-Литовск захватили солдата, матроса, рабочего и колоритного крестьянина Сташкова с окладистой бородой.
Персонажи как на подбор. Иоффе — сын еврейского миллионера, фаворита самого Витте. Подался в революцию, по собственным словам, из-за ожирения:
Дочь Иоффе вспоминала, что однажды спросила его, как, будучи выходцем из такой семьи, он стал революционером, на что, засмеявшись, он ответил: «Наверное потому, что мальчиком я был очень толстым. Стесняясь своей полноты, я не бегал, не играл в подвижные игры, не ходил на танцы. Сидел и читал книги. Вот и дочитался».
Иоффе к тому же считался страшным невротиком и постоянно посещал видного психоаналитика Адлера. В делегацию он попал, во-первых, как ставленник Троцкого, а во-вторых, как человек, учившийся в Германии — «знал немцев».
Каменев — тихий полуеврей, совершенно непохожий на большевика: ни воли к власти, ни склонности к партийным интригам. Он вечно оказывался противником Ленина — то по вопросам революции, то по Брестскому миру, и тем не менее большевики его терпели за приличное образование и умение обаять людей своим добродушным видом. Женат он, к слову, был на сестре Троцкого.
Сокольников вообще всего несколько месяцев назад приехал в пломбированном вагоне вместе с Лениным из Швейцарии. Биценко — бывшая участница боевого отряда эсеров, отбывавшая пожизненное заключение за убийство генерала Сахарова. Глава немецкой делегации фон Кюльман позднее вспоминал о ней:
Русские имели в делегации женщину, видимо для пропагандистских целей. Она застрелила губернатора, непопулярного у левых, но в связи с мягкостью царистских юридических практик, она была приговорена не к смерти, а к пожизненному заключению. Эта женщина с внешностью пожилой экономки, по-видимому простодушная фанатичка. Она в деталях рассказывала сидевшему рядом с ней на обеде принцу Леопольду о том, как она застрелила губернатора, потому что он был злым человеком.
Мстислава-Масловского вспоминают редко — а зря. Сын генерала Масловского, знаменитого военного историка, он возглавлял военную ложу Великого Востока Народов России и принимал активнейшее участие в Февральской революции, фактически руководя штабом восстания. После октября он перешел от эсеров к левым эсерам, которые создали блок с большевиками, а после восстания левых эсеров ушел к украинским эсерам — боротьбистам. От этих вскоре тоже отмежевался и больше к партиям не примыкал. Несмотря на такую биографию, ни разу не попал под репрессии, а в 1938 году даже получил заказ на написание официальной биографии Молотова.
Секретарем в делегации числился «межрайонец» Карахан-Караханян.
Вот эта немыслимая компания и отправилась на переговоры с немецкими, болгарскими, австрийскими и турецкими министрами. В воспоминаниях Мстиславского-Масловского картина описана так:
Весь ряд германской делегации поблескивает разноцветной эмалью крестов, полумесяцев и звезд на темных походных мундирах. И, отрываясь глазами от этого ряда, перенося взгляд на «нас», «чувствуешь», в буквальном смысле «глазами», глубокое различие двух — лишь узкой полосою стола разделенных в этой комнате — миров. Разве не «символичны» в высшей мере хотя бы только эти — точно нарочно друг против друга посаженные — старый, сивый весь, до прозелени, крестьянин Сташков, в зипуне и рубахе — и австрийский ротмистр, в невозможной высоты желтом воротнике, весь усеянный побрякушками, унизанный кольцами — от мизинца до большого пальца.
В этих деликатно приглаженных в соответствии с «генеральной линией» воспоминаниях есть и яркий пример дипломатии «иконописного крестьянина» Сташкова:
Солдатские руки в белых нитяных перчатках сноровисто и быстро разливали вино по стаканам. Две баночки перед каждым: для красного и для белого. Сташков, сидевший Дедякову насупротив (против Олича — Обухов), духом выпил стакан, потом второй. Ему тотчас налили снова. Дедяков негромко окликнул через стол:
— Дядя! А уговор?
Уговор был еще в поезде: не пить. Морской капитан, что взят для консультации, состоял в пятом году при подписании мира с японцами: он именно и удостоверил, что по этикету до подписания договора пить вино с противником ни в каком и ни в коем случае не допускается. Делегация приняла это к сведению и сообразно постановила.
А Сташков, видишь ты, сразу…
Собранная с крайней поспешностью, организовавшаяся в буквальном смысле слова «на ходу» — делегация, естественно, должна была хоть в общих чертах сговориться, условиться — до перехода окопов. В курсе дела были, собственно говоря, только три представителя большевиков, первоначально намеченные в состав делегации: они имели определённые инструкции от Совета Народных Комиссаров. Остальные шесть членов «политической секции», равно как и прикомандированные к делегации офицеры — не знали даже в точности пределов заданий и полномочий, которыми облечена была делегация.
Русская делегация, собранная наспех, из элементов далеко не «одинаковой тактики» и — главнее всего — совершенно не успевших столковаться между собой, не искушённая в искусстве дипломатического «двуязычия», обречённая фактически на «импровизацию» там, где на весу — в буквальном смысле — каждое слово, должна была состязаться с противником, опытным, заранее обдумавшим свои ходы. Недаром перед каждым из германских и союзных им делегатов лежали аккуратно отлитографированные листки с какими-то инструкциями, замечаниями, меморандумами. А перед нами лежали только — теми же немцами заготовленные, в чистеньких синих папочках, чистые листы бумаги….
Сборище комических чудаков пыталось, например, добиться от немцев права распространять в Германии революционную литературу. Главный оратор делегации, Каменев, начал агитировать Гофмана — мол, наша литература за мир, почему же вы против? Гофман срезал его безукоризненно: «мы и без того хотим мира, вы можете сами видеть, что все наши союзники здесь, обсуждают с вами вопросы мира, а ваша литература могла бы пригодиться вашим союзникам по коалиции, которых мы за столом не видим». Каменев — привыкший агитировать сиволапых крестьян — не знал, что ответить, и позорно осекся.
Большевики на переговорах предложили старую схему: мир без аннексий и контрибуций, право народов на самоопределение, прекращение захватов территорий. Немцы к их радостному удивлению согласились. Внеся несколько оговорок — и когда горе-дипломаты в перерыве решили изучить эти оговорки повнимательнее, то ахнули. Большевики-то мир без аннексий и контрибуций понимали как возврат к границам 1914 года — а германская сторона как границы на момент переговоров, то есть с отчленением Польши и части Прибалтики. Такой поворот, конечно, требовалось согласовать с Лениным, и светочи дипломатического искусства отбыли домой.
В Петрограде немецкие условия не понравились. Какой же это мир без аннексий? В самой партии случился раскол: Ленин стоял за мир на любых условиях, Троцкий требовал «ни мира, ни войны», левые эсеры и Бухарин хотели продолжать революционное наступление.
Больше всего логики было в позиции левых эсеров. Дело в том, что немцев социалисты воспринимали как Учителей, как страну самых передовых социал-демократов, флагман интернационала. Считалось, что в первую очередь революция случится именно там — а если вдруг нет, то и мировой революции ждать бессмысленно. Левые эсеры резонно замечали, что мирный договор усилит империалистическую Германию, а в сильной Германии революции не произойдет. И в результате большевизм — который предусматривал именно мировую революцию, а не построение чучхе в отдельно взятой стране — окажется погублен. Проблема у этой идеи имелась только одна: не было армии, ее совместными усилиями развалили Временное правительство, Петросовет и большевики.
Решили на переговорах тянуть время и дожидаться начала немецкой революции, которую предсказывали со дня на день:
Ходим мы по Неве. Сумерки. Над Невой запад залит малиновым цветом зимнего питерского заката… Возвращаемся домой, Ильич вдруг останавливается, и его усталое лицо неожиданно светлеет, он подымает голову и роняет: «А вдруг?», т. е. вдруг в Германии уже идёт революция. Мы доходим до Смольного. Пришли телеграммы: немцы наступают. Вдвое темнеет Ильич…
Новую делегацию слегка перетасовали. К Иоффе, Карахану, Альтфатеру, Самойло и Биценко добавились Шахрай, Покровский, левый эсер Карелин, Радек, Ви́нцас Мицкя́вичюс-Капсу́кас и новая партия военных. Возглавлял посольство Троцкий — Ленин полагал, что тот сможет искуснее затягивать время, чем мягкотелый Каменев или невротик Иоффе.
Спутник и Погром