Ему не ставили памятников, о нем не написано книг. Так пусть же будут памятником красавцу офицеру эти несколько строк.

СУДЬБА ПОЛКОВНИКА.

Враштиль Виктор Владимирович родился в 1885 г. в семье учителя гимназии. В 1907 году окончил Виленское пехотное юнкерское училище, получил звание подпоручика и был направлен для службы в  71-й Белевский пехотный полк на должность начальника охотничьей команды. Полк дислоцировался в небольшом городке Ново-Александрия Люблинской губернии. Здесь он женился на Дурново Любовь Константиновне. За время службы ему пришлось сменить ряд должностей, а порой и совмещать несколько сразу: батальонный адъютант, начальник команды разведчиков, начальник команды конных ординарцев и службы связи.

В 1910 г. молодой офицер был переведен в 137-й Нежинский «Ея Императорского Высочества Великой Княгини Марии Павловны» пехотный полк и назначен младшим офицером в роту «Ея Высочества», то есть в лучшую «шефскую» роту полка. Полк квартировал тогда в Рязани. За время службы характеризовался только с положительной стороны как исполнительный, старательный и дисциплинированный офицер.

В 1913 г. приказом был отправлен в Заамурский пограничный военный округ в Харбин для продолжения службы во 2-м Заамурском пограничном конном полку. Задача полка состояла в охране от бандитских нападений хунхузов железной дороги, станций, перегонов, разъездов, железнодорожных бригад и лесорубов, при строительстве и эксплуатации Китайской Восточной железной дороги.

Начало Первой Мировой войны вызвало патриотический подъем у офицеров округа и стремление непосредственно участвовать в боевых действиях. В штаб поступили сотни прошений офицеров о переводе в действующую армию и 10.02.15 г. был получен приказ Верховного Гланокомандующего о выступлении частей Заамурского округа пограничной стражи на фронт. Вместе со своим 2-м Заамурским конным полком отправился на фронт и поручик 5-й сотни Враштиль.С самого прибытия на фронт Враштиль практически не выходил из боев. О том, как воевал Враштиль, говорят его награды:
Св. Анны 4 ст. с надписью «За храбрость», Св. Станислава 3-й ст. с мечами и бантом, Св. Анны 3-й ст., Георгиевское оружие, Св. Станислава 2-й ст. с мечами, Св. Анны 2-й ст. с мечами, Св. Владимира 4-й ст. с мечами и бантом…

Произведен в штабс-ротмистры в декабре 1915 г. В 1916 г. представлен к чину ротмистра и принял командование над 4-й сотней.

В составе 11-й армии Юго-Западного фронта Враштиль участвовал в знаменитом Брусиловском прорыве. За личную храбрость, мужество, находчивость и проявленные командирские качества награжден орденом Св. Георгия 4-й степени.Один из его сослуживцев по дивизии так вспоминал позднее:

«Я вышел на опушку леса с командиром соседнего полка, полковником К.  Мы растянулись на траве и закурили.К нам подошел высокий, молодой и стройный офицер с Георгиевским крестом в петлице. Он взял под козырек и обратился к К., о чем-то доложил и тотчас удалился. Его фигура и лицо, манеры, уверенный, спокойный тон, походка мне бросились в глаза.

- Это – Враштиль, – с улыбкой заметил К, – вы его не знаете?..

Да, я его не знал, но с первых дней боёв на Стрыпе и Днестре по всей дивизии носился уже слух о беспримерном мужестве и доблести этого офицера.

Его фамилия была известна всем, с ним неизменно связывалось, каждый раз, какое-нибудь смелое, удачное и выдающееся дело.

Три дня назад он захватил четыре пулемёта. Вчера он наскочил на хвост отступавшей неприятельской конницы и оторвал две сотни пленных. Через неделю захватил обоз, а через месяц был ранен в конной атаке и эвакуирован в тыл…»
Придя к власти в результате Октябрьского вооруженного переворота, большевики взяли курс на разложение и уничтожение Российской императорской армии. Стараниями большевиков она была на грани разложения. К февралю 1918 г. старая армия фактически прекратила своё существование. Вместо прежней России стало образовываться страшное и непонятное государство, где вся власть сосредотачивалась в жестоких, темных и хамских руках.

Фронт практически перестал существовать, война, объединявшая офицерство, окончилась. Оставаться дальше в своих частях и рисковать жизнью было бесцельно. Да и к тому же достаточно успело накопиться злобы и против революционных масс, и против правительства, игравшего двойную игру, злобы, обострившейся под влиянием осознания, что гибнет Родина. Так начиналось «белое движение»…

Ротмистр Враштил вернулся к месту своей прежней службы в Харбин, где его ждали жена, дочь и двое сыновей. Харбин, как и вся КВЖД, к тому моменту стал местом концентрации русских офицеров на Дальнем Востоке, бежавших из-под власти большевиков, спасаясь от расстрелов и расправ. Здесь деятельный офицер не стал отсиживаться и в январе 1918 года вступил в Особый отряд полковника Орлова, став командиром 2-й конной роты, впоследствии развернутой в конный дивизион. Полковник Орлов так охарактеризовал командира своей конницы: «Ротмистр Враштиль был молодой, горячий, увлекающийся человек».

Со временем Отряд полковника Орлова, наряду с Особым Маньчжурским Отрядом есаула Семенова, стал наиболее боеспособной и многочисленной антибольшевистской воинской частью. В апреле 1918 г. отряд ротмистра Враштила, в который кроме конницы была включена 4-х орудийная батарея, был отправлен для усиления Особого Маньчжурского Отряда атамана Семенова на станцию Даурия. Есаул Семенов повел свои части в наступление на советское Забайкалье. Начало было довольно успешным, передовые части ОМО заняли станции Мациевская и Даурия. И конный отряд Враштиля ринулся вперед. Удача всюду ему сопутствовала. Враштиль захватывал деревни, поселки и все глубже продвигался к Нерчинску, а казаки Семенова вышли к реке Онон.

Но оправившись от первого удара и призвав на помощь бывших военнопленных, а теперь интернационалистов, создав трехкратное превосходство в живой силе, красные под командой Лазо нанесли контрудар. Части ОМО начали откатываться. Конный отряд ротмистра Враштиля, отбиваясь от наседавших большевистских войск, отходил назад к Маньчжурии и вскоре вновь оказался на своей базе в Харбине.

В дальнейшем отряд полковника Орлова был послан на ст. Пограничную в поддержку Особого казачьего Отряда атамана Калмыкова. Против этих частей большевиками был развернут Гродековский фронт. Но активных боевых действий с привлечением конницы ротмистра Враштиля здесь не велось, только Отряд есаула Калмыкова совершал единичные набеги на территорию, подконтрольную красным.

Между тем события разворачивались одно за другим. По всей Транссибирской магистрали разрасталось выступление частей Чехословацкого корпуса. 29 июня 1918 г. части Восточного отряда Чехословацкого корпуса под командой генерала Дитерихса выступили против Советской власти и захватили Владивосток. Российские войска в полосе отчуждения КВЖД во главе с генералом Хорватом вступили в Приморье. Интернациональные части большевиков были выбиты из Гродеково и Никольска-Уссурийского. Красные отступили, образовав Уссурийский фронт.

В августе 1918 г. в районе озера Ханка появились красные отряды Шевченко, которые пытались нанести удар в тыл войсковой группировки союзников на Уссурийском фронте. Против них была снаряжена воинская экспедиция, в которую был включен конный дивизион ротмистра Враштиля. Конница Враштиля достигла станицы Камень-Рыболов и завязала бой с отрядом Шевченко. В ходе трехдневных боев большевики были выбиты с занимаемых позиций и вынуждены отступить. Враштил за эту операцию был награжден производством в полковники (подполковника он получил незадолго до этого).
К 1919 г. дивизион Враштиля развертывается в Конно-Егерский полк с местом дислокации в городе Никольске-Уссурийском. Уже командуя полком, полковник Враштиль принимает участие в операциях против партизан. Причем зачастую, чтобы избежать братоубийственных столкновений, он напрямую вступает в переговоры с командирами партизанских отрядов. В переписке один из командиров Никольск-Уссурийского партизанского отряда обращается за помощью к Враштилю как «в высшей степени гуманному и честному человеку».

В январе 1920 г. власть адмирала Колчака пала и красные партизанские отряды стали без боя занимать города и гарнизоны. Полковник Враштиль, видя бесполезность боевых действий, решил увести свой Конно-Егерский полк в полосу отчуждения КВЖД. Около Полтавки конно-егеря были встречены местными уссурийскими казаками, занимавшими сопку, которые потребовали от полка сдать оружие, дав честное слово о беспрепятственном пропуске полка за границу. Не желая бессмысленного кровопролития, полковник Враштиль поверил честному слову казаков и приказал полку разоружиться. Всем была известна безумная храбрость полковника, так что ни о какой трусости здесь не может быть и речи. К тому же полковник мужественно и бесстрашно сражался с красными в течение последних лет на фронтах от Забайкалья до Приморья, и об этом прекрасно знали не только друзья, но и враги. Так что красным полковник живым бы не сдался, но он поверил честному слову казаков станицы Полтавской. Вместе с полковником сдались 164 человека, в том числе 45 офицеров.

Однако казаки своего слова не сдержали, все офицеры были арестованы и впоследствии переведены в тюрьму г. Никольска-Уссурийского. 3 апреля 1920 г. полковник Враштиль и еще 95 человек были посажены в два вагона и с большой секретностью отправлены в Хабаровск.

Через два дня части Японской императорской армии свергли власть пробольшевистского правительства по всему Приморью, но об арестованных офицерах не было никаких известий. Родственники и сослуживцы конно-егерей начали поиски хоть каких-то следов пропавших. Долгое время ничего не было известно, но вскоре стали появляться сведения, одни страшнее других. А уже летом 1920 г. всплыла жуткая картина произошедшего.

К офицерам из Никольска были присоединены арестанты из Имана, и все арестованные в количестве 129 человек были убиты самым варварским способом. На мосту через реку Хор их выводили из вагонов, ударяли молотом по голове и сбрасывали в реку. Тех, кто не умирал сразу, внизу на берегу докалывали штыками. Только одному, случайно недобитым сброшенному в реку, удалось спастись, добраться до кустов на берегу и затем, вместе с найденными потом трупами, поведать миру о той бойне, которая имела место на мосту через р. Хор.

Но не все были убиты на мосту. Несколько офицеров были замучены на станции Верино, где впоследствии и найдены их трупы. Полковник Враштиль был подвергнут медленной и мучительной смерти. Все его тело было исполосовано кнутом, многие суставы на пальцах рук поломаны и оторваны, половые органы вырезаны. Смерть наступила от выстрела в голову в упор.Последними словами полковника Враштиля, которые он произнес, выходя из вагона, были: «Прощайте, братцы». Останки полковника были родственниками переправлены в Харбин и захоронены в октябре 1920 г. в особом склепе (в приделе) при Иверской церкви. Здесь же был похоронен и генерал Каппель.

Бог не дал Враштилю увидеть торжество идеи, во имя которой он вел полную жертвенности кровавую борьбу и во имя которой погиб. А нам осталась память…

Источник текста (фотографии из блога Белое Приморье)

***

Подборка материалов из выходившей в 1920-1922 годах во Владивостоке независимой монархической газеты «Слово» (фактический редактор — полковник Николай Александрович Андрушкевич), подробно освещающих чудовищное преступление красных партизан на реке Хор, показывающих руководящую роль местных жидобольшевистских заправил в идейной подготовке этой бойни и сообщающих некоторые биографические данные о погибших белых воинах. Сергей Владимирович Наумов, историк

***

БОЙНЯ НА РЕКЕ ХОР

(Рассказ смертника из партии 87-ми, отправленных из г.Никольск-Уссурийска.)

Нас отправили из г. Никольск-Уссурийска партией в 96-ти человек: 85 человек из гражданской тюрьмы,  а 11 из городской гауптвахты. По дороге 8 человек было выпущено на ст. Верино: 6 партизан, один кореец и один стрелочник. В ночь с 3-го на 4-е апреля нас отправили с эшелоном 33-го полка, который был переименован в 33-й  революционный полк. Начальником эшелона был «товарищ-еврей» по фамилии Швейдер.

Ехали мы в 2-х арестантских вагонах. В дороге отношение караула было самое скверное, выражалось в том, что каждый караул заходил к арестованным, подвергая арестованных избиению и глумлению; площадная брань не сходила с уст «товарищей» — интернационалистов, сопровождаемая избитой фразой «попили нашей кровушки…»

В дороге пищу получали один раз в сутки. Хлеб весом в 5 фунтов выдавали на 12 человек. Воду давали в очень ограниченном количестве, ради Христа, ибо не находили нужным давать воду контрреволюционерам. Мы прибыли на ст. Красная Речка. По приезду на ст. Красная Речка, где находилось много эшелонов с партизанами, стали врываться «товарищи-партизаны» в наши вагоны. Вагоны столь сильно набивались, что не было возможности повернуться. И тут-то началась работа по строительству  рабоче-крестьянского рая: с арестованных стали снимать сапоги, гимнастерки, брюки, белье, вообще все то, что из себя представляло маломальскую ценность, особенно усиленно искали золотые и серебряные вещи, срывали кресты с цепочками и. т. д.

Деятельное участие во всем этом принимали чины караула. Ведь эта картина происходила под руководством «друзей народа»—«товарищей-евреев», которых, кстати сказать, в вагоне было изрядное количество.

Но из числа арестованных, несмотря на то, что на них были направлены револьверы, не все отдавали требуемое. Полковник Евецкий,  б[ывший]  командир 33-го полка, который стоял в г. Никольске-Уссурийске, несмотря на то, что на него была направлена не одна винтовка, не один револьвер, а так же кинжалы, сказал, что не отдаст обручального кольца и могут его получить лишь после его смерти. Так кольцо и осталось на нем. На ст. Красная Речка был созван митинг по случаю прибытия партии контрреволюционеров. Митинг вынес постановление о том, что все должны были быть расстреляны. Приговор почему-то не был приведен в исполнение. Было приказано фронтовому митингу не расходиться и два «товарища» — Шнейдер и какой-то кореец из числа партизан (у «товарищей» была корейская и китайская части), выступили с речами и уговорили арестованных не расстреливать. «Товарищи» изволили согласиться, а партизаны, которые были в вагонах, разошлись. После ухода «товарищей» из вагона, все арестованные оказались избитыми и раздетыми чуть ли не до нага. После этого было приказано кем-то вагоны с арестованными отцепить. В этот момент пришло приказание от ревштаба о том, чтобы арестованных не расстреливали. Все взятое вместе окончательно успокоило «товарищей» и они разошлись. Но вот получается новое приказание – отправить нас в направлении ст. Верино к какой-то сопке. И так мы поехали. Поезд останавливается и мы у сопки. Получается новое приказание нас отправить обратно на ст. Красная Речка. Везут обратно. Приехали на станцию, остановились, входит „товарищ” Шнейдеръ и торжественно заявляет: „Товарищи, смертная казнь отменена». Спустя некоторое время к нам в вагон изволил явиться сам «товарищ командующий фронтом» Иванов, в сопровождении коменданта ст. Верино и «товарища» Шнейдера.

Комендантом ст. Верино был «товарищ» Орлов, если не ошибаюсь в данное время он занимает какую-то выборную должность. «Товарищ» командующий нам торжественно заявил, что наши дела будут разбираться следственной комиссией и, что большинство из нас, наверно, будет освобождено и ушел. Во все время разговора, у него бы важный петушиный вид, «товарищ» же Орлов ходил с нагайкой в руках и часто ее пускал в ход.

«Товарищ» Орлов был в форме железнодорожника, но, спустя некоторое время, он явился уже в военной форме, как потом выяснилось, вся форма была снята с командира Конно-егерского полка Георгиевского кавалера  полковника Враштиля, но лампасы были сняты.

На ст. Красная Речка мы простояли до вечера 6-го апреля. Вечером караул, который ранее состоял из солдат 33-го полка, был сменен партизанами из корейского партизанского отряда, и мы были вновь отправлены на ст. Верино в распоряжение коменданта ст. Верино «товарища» Орлова. На ст. Верино мы прибыли ночью. На утро корейский караул сменил караул из крестьян окрестных деревень.

На ст. Верино  мы немного отдохнули от глумлений и издевательств, а так же побоев до 9-го апреля.

9-го апреля, приблизительно в 1 час ночи были вызваны на допрос полковники Враштиль и Евецкий. Полковник Враштиль, с присущим ему хладнокровием вышел из вагона, причем был раздет догола. Полковник же Евецкий, на приказание выйти из вагона, сказал, что не пойдет и что лучше он умрет в вагоне. Вот тут-то вновь начали отводить душу „сознательные люди”— начали бить полковника прикладами, колоть штыками, резать кинжалами, но полковник весь в крови, стоял на своем.

Посланные возвратились лишь с полковником Враштилем и доложили, что полковник Евецкий не хочет идти.

«Бравый» комендант станции из “товарищей железнодорожников” взял с собою изрядный караул и отправился за полковником Евецким. На приказание следовать за ним, полковник Евецкий ответил, что ему всякая с[волочь] не может приказывать и, что он все равно не пойдет. Тогда Орлов совместно с партизанами сделал что-то невероятное: полковник Евецкий схватил у одного из «товарищей» винтовку, но ему, истекавшему кровью от ран, была наброшена на шею веревка, он был свален и волоком потащен из вагона.

Что делалось после, я не могу сказать, потому что дальнейшее происходило вне вагона, но, из разговоров «товарищей» я вывел заключение, что при допросе производилась пытки над обоими полковниками.

Последние слова полковника Враштиля были: “Прощайте, братцы”. Спустя некоторое время, в вагон прибыли конвойные и вызвали еще 6 человек: полковников Морозкова, Гирилловича, 3-х добровольцев (фамилии не помню) и одного крестьянина Руссакова. Увели и этих. Назад, как и предыдущих не привели. Приблизительно через час после увода полковников Враштиля и Евецкого, раздался залп. Пали истинно русские люди от  рук русских же.

После 9-го апреля была прекращена выдача пищи и воды. Так мы просидели до 12-го апреля. В это время началось усиленное движение партизанских отрядов со стороны Имана.

Партизаны проходящих эшелонов начали врываться в вагоны, вновь начались издевательства и побои… Все время раздавались голоса: «Почему вы их держите, дайте нам, мы с ними расправимся».

При каждой смене караула мы получали побои. 12-го апреля каждый из нас ждал своей очереди. Каждый молил Бога лишь о том, чтобы его вызвали и этим ожидал, что получит возможность избавиться от издевательств и побоев, смерть как таковая нам была не страшна. За все дни никто не смыкал очей, нервы были взвинчены до отказа, голод и жажда брали своё, люди ходили как тени.

12-го днём к нам явились какие-то типы и сказали нам, что скоро будет заседать следственная комиссия, и важные преступники тот час же после разбора будут предаваться военно-полевому суду, что большинство будет оправдано и будут зачислены в красную армию, остальные же будут наказаны: посажены на хлеб и воду и т.  д.Вечером того же дня нас всех согнали в один вагон.

Но вот нас снова везут. Нервы настолько притупились, что нам всё равно, что бы ни было, лишь бы  скорее. Один из арестованных спросил караульного:  «Куда?» Ответ был, что нас везут судить. По дороге нам всем было приказано лечь на пол вагона и не сметь шевелиться. Кто пошевелится, тому пуля. Приблизительно  часов в 11 ночи 12-го апреля поезд смерти остановился, но мы не знали где. Нам объявили, что сейчас начнут вызывать на суд. Спустя полчаса действительно вызвали ротмистра Конно-егерского полка (фамилии не помню). Послышался плеск воды, удар чего-то тяжелого и приказание:  «Давайте следующего».

Вывели таким образом человек 10, но назад никому не было возврата. Мы не знали, что с ними делается. Рой мыслей молниеносно проносился в нашей голове, делаем различные предположения, но… никто не мог уяснить происходящего. Мы все лежали на полу вагона и не имели возможности даже шевельнуться, не говоря о том, что бы выглянуть в окно. Но вот мы слышим шепот прапорщика Борткевича, который знал прекрасно близлежащую местность: «Мы находимся на мосту через реку Хор». Тогда нам стала ясна картина того, что происходит.

А выводят своим чередом. Мне никогда не забыть того душу раздирающего крика, который был издаваем одним из военнопленных, волосы буквально стали дыбом; молодые люди в 20-22 года стали седеть на моих глазах, некоторые стали лишаться рассудка. Когда пришли и вызвали поручика Эймана, Конно-егерского полка, мы видели перед собою не того представительного, полного сил и энергии молодого человека, каким он был раньше, вращаясь в нашем кругу: волосы и отросшая борода поседели, взгляд был ненормальный, блуждающий и слышали, как из уст его вырывались несвязные речи – он лишился рассудка. Вагон в котором мы сидели, был оборудован в следующем виде: было устроено 4-5 камер для одиночек, а одна большая комната была общей камерой, двери не открывались, а выдвигались, часть дверей была сделана в виде решетки. Партизаны пришедшие за поручиком Эйманом открыли замок и хотели отодвинуть дверь камеры, но поручик Эйман ухватился за решетку и не дал возможности её открыть: сколько ни силились “товарищи”, дверь не поддавалась. Тогда раздался властный голос руководителя кровавой расправы: “Что вы смотрите, колите штыками.” И “товарищи” стали колоть обессилевшего поручика Эймана, на котором не было ни одного живого места и который представлял из себя нечто сплошное красное; [он] на руках был вынесен в соседний вагон и пыток, и расстрелов.

Здесь ему связали руки назад, ударили молотком по голове и выбросили в реку Хор. Лично я, да и многие облегченно вздохнули – слава Богу, кончились мучения и для него и для нас.

Все же последующие спокойно идут, когда их вызывают и повторяют слова, сказанные полковником Враштилем: “Прощайте, братцы”.

Дело начинает подходить к утру. А надо отправить на тот свет ещё 40 человек, сорок невинных жертв. Тогда начальство распорядилось выводить по 2 человека, а потом и по 3 сразу. Наконец, дело доходит до меня. Сначала вызвали добровольца Зверева, за ним тоже добровольца Алёшина, владивостокского жителя.

Меня вызвали спустя 3 минуты после Алёшина. За мною явились 2 партизана,  вооруженные с ног до головы, вывели из одиночки, но каждый предупредительно взял мою руку в свои лапы.

Вхожу в соседний вагон, но Алёшина и след простыл. Меня отводят в соседнее купе. Осмотрел, что делается в первом купе. Картина следующая: стоят 2 вооруженных партизана, одетые во все черное, а в двух шагах против них два партизана во всем белом, кругом видны следы крови по стенам, на полу лужа крови, валяются окровавленные молотки, стоящие 2 партизана в белом забрызганы кровью…  На Зверева направлен браунинг. Меня провели в соседнее купе, где должен был восседать военно-революционный суд. Под конвоем двух «товарищей» меня ввели в суд и я предстал перед судом. Я рассчитывал, что будут восседать несколько «товарищей», я рассчитывал на то, что будет соблюдена бутафория, но «товарищи» были так уверены в том, что из нас никто не останется в живых, что считали это лишним. За столом сидит «товарищ» председатель, он же изображает весь суд.

«Товарищ председатель», он же весь суд, спросил мою фамилию, порылся для проформы в списках, сказал мне напутственную речь, которую закончил тем, что спросил меня — почему я не ушел в сопки. И приказал меня увести. Я был всё время спокоен, но, когда я услышал акцент, которым говорил председатель, то меня бросило в жар — кто решает мою судьбу, кто приговаривает меня к отправке на тот свет. Позор!

И как ни странно, Зверев стоит по-прежнему и на него по-прежнему направлен браунинг. Зверев совершенно раздет, руки связаны назад, лицо совершенно спокойно, если не считать того, что он смотрит на них с пренебрежением. Приказали и мне стать рядом со Зверевым, но  я был счастливее Зверева, на мне была рубаха, данная мне «товарищем» партизаном, хотя и подозрительной чистоты и свойства, но все же, я в рубашке, а не без оной. Началась работа: стали колоть штыками, бить прикладами, размахивали молотком над головой, который был весь в крови. Я лишился сознания. Долго ли я лежал без сознания,я не помню, но помню тот момент, когда я снова пришел в себя, то почувствовал адскую боль в правом боку и увидел противную рожу зверя-партизана, который мне связывал руки верёвкой и усиленно наносил мне удары в бок ногами. Но это приятное пробуждение продолжалось недолго и я вновь потерял сознание.

Что было дальше со мною, я не помню. Помню лишь тот момент, когда я открыл глаза и увидел, что я в воде. Сознание того, что произошло перед этим, заставило меня собраться с силами , я понял, что меня выбросили с моста в воду. Хотел освободить руки, но напрасно… Со всею силою я отталкиваюсь ногами о дно. Меня выбросило на поверхность воды и я стал жадно вбирать в себя воздух и в это время стараюсь ориентироваться, но темь непроглядная кругом. Меня вновь потянуло ко дну. Я стал прилагать все усилия к тому, что бы выбраться на берег. В этом мне много помогло то,  что я умею хорошо плавать и то, что течение в реке Хор очень быстрое. Это даёт мне возможность выбраться на мелкое место. Течение как бы выбросило меня на берег. Вдруг ноги мои коснулись дна. Я самый счастливый человек в мире. Немного переждав, я вновь постарался освободить руки, но.. напрасно: партизан, который связывал мне руки новой верёвкой, связал мне так крепко, что я ничего не смог сделать. Надо полагать, что и бил он меня основательно, ибо я чувствовал боль во всем теле.        Шагах в 30-40 я заметил избу. Сначала я обрадовался, но вскоре я задал себе вопрос, а что, если в избе «товарищи» или в ней живет большевик. Стоять дольше не было никакой возможности, я был в одной порванной рубашке, льдины плавали по реке, на берегу лежал снег. Я решил идти в избу. Пошел. Вхожу в избу. Обитатели увидев меня в столь странном виде с удивлением и страхом стали на меня смотреть. Я хотел что-либо сказать, но язык не повиновался. Ко мне обратился старик и стал расспрашивать о том, как я попал в избу, да ещё в таком виде. Но и тогда я не мог ничего сказать, язык не повиновался. Тогда старик сказал мне, что он должен выдать меня ревштабу, сказал что-то старухе которая вышла, а старик развязал мне руки.

Лишь после того, как пришел какой-то казак в сопровождении старика, из разговора, я выяснил,  что попал в казачий поселок. Казак долго переговаривался со стариком и бросил мне фразу, что обязан меня выдать ревштабу. Через некоторое время ко мне снова обратился казак и стал спрашивать меня о том, как я сюда попал. Наконец, я смог говорить. Рассказал о всем вышеизложенном. У казака глаза налились кровью, у старика и у старушки-казачки выразилось на лице сострадание. Меня успокоили и сказали, что бы я не беспокоился, что меня спасут и во всяком случае не выдадут, а снабдят одеждой и провиантом и отпустят на все четыре стороны. После этого они позаботились о том, что бы покрыть мою наготу, усадили, напоили, накормили, дали выпить немного водки. Я успокоился. Немного погодя меня уложили спать и я уснул как убитый.

Проснулся лишь тогда, когда меня разбудили. Но в избе появился ещё какой-то казак, который сказал мне,что бы я не беспокоился. Дали мне костюм, я оделся. Меня повели в укромный уголок, подальше от взоров «товарищей» партизан. Мера эта была крайне необходима, ибо «товарищи» всё время разгуливали по селу. За несколько дней до этого, казаки этого села были разоружены, как неблагонадёжный элемент. Вдоль же обоих берегов были расставлены цепи «товарищей», на обязанности которых была задача отталкивать те тела, которые будут прибиты к берегу. Кроме меня, по рассказам казаков, к берегу прибило ещё одного из смертников, но он был настолько сильно избит, что не мог ходить, а потому стал громко кричать о помощи. Помощь ему оказал один из «товарищей», который стоял в цепи: он приколол несчастного, а тело оттолкнул от берега.

             Ночью пришли ко мне и сказали, чтобы я готовился к выходу, но я не мог двинуться с места… Тогда меня вынесли и отнесли к берегу, где стояла лодка, положили меня в лодку и со мною поплыли 3 казака. Отплыли верст 10 вниз по течению, меня вынесли и понесли в какой-то барак. Как потом оказалось, этот барак принадлежал заготовщику леса. Пробыв немного в бараке, я поправился: меня лечили травами.

На следующий день к нам приплыли ещё 4 казака, которые бежали от «товарищей». С этими 4 казаками мы перебрались на острова и жили там. Пищу получали из поселка, даже имели табак. Хоть я не казак, но отношение ко мне было такое же как к 4-м казакам. Мне не забыть этого отношения ко мне.

Спустя недели 2-3 нам сообщили, что партизаны пронюхали про то, что на островах кто-то скрывается и, что  под видом охоты, они хотят устроить облаву на нас. Нас станичники отправили вниз по реке Хор, а потом по реке Уссури на китайскую территорию, где у них были знакомые китайцы, с которыми они вели торговые дела. Нас устроили на работы в одну из китайских фанз. За хлеб и кров, мы производили полевые работы. Китайцы, узнав о том, как мы попали к ним, отнеслись к нам очень дружелюбно. Наконец мы узнаём, что прибыли японские войска, что «товарищи» уже не опасны. Мы возвратились в поселок.

Я пробыл в поселке несколько дней, а потом явился к начальнику гарнизона японских войск, который внимательно меня выслушал и дал мне возможность проехать с японским эшелоном  во Владивосток.

(«Слово», 1920,25. VI., №44,с.2-3)

ГОЛГОФА

Памяти полковника Враштиля.

Я встретился с ним на полях Галиции…

Мы вместе принимали участие в Брусиловском ударе, в боях под Язловцем, Бучачем, Злотым Потоком, преследуя разгромленных австрийцев.

Штабс-ротмистр Враштиль командовал четвертым эскадроном.

Я помню, как сейчас, густой сосновый лес, австрийские бараки в зелени деревьев, костры и ржание лошадей на коновязях, весёлые песни драгун и тихий летний вечер. Мы стали на ночлег, усталые и утомленные трехдневным и безостановочным движением, с обходом флангов и тыла, ошеломленного, поспешно ускользавшего врага, ликующие, опьяненные успехом.

Я вышел на опушку леса с командиром соседнего полка, полковником  К. Мы растянулись на траве и закурили.

К нам подошел высокий, молодой и стройный офицер с Георгиевским крестом в петлице. Он взял под козырек и обратился к К., о чем-то доложил и тотчас удалился. Его фигура и лицо, манеры, уверенный, спокойный тон, походка мне бросились в глаза.

«Это  – Враштиль, -  с улыбкой заметил К,  – вы его не знаете?..»

Ах, Враштиль!..

Да, я его не знал, но с первых дней боёв на Стрыпе и Днестре  по всей дивизии носился уже слух о беспримерном мужестве и доблести этого офицера.

Его фамилия была известна всем,  с ним неизменно связывалось, каждый раз, какое-нибудь смелое, удачное и выдающееся дело.

Три дня назад он захватил четыре пулемёта. Вчера он наскочил на хвост отступавшей неприятельской конницы и оторвал две сотни пленных. Через неделю захватил обоз, а через месяц был ранен в конной атаке и эвакуирован в тыл…

Вторично я с ним встретился во Владивостоке, прошлым летом. Он командовал конно-егерским полком, цветущий, бодрый, жизнерадостный.

Судьба заставила принять участие в гражданской смуте и выполнять, быть может, с непонятной для многих              Когда я читаю о его гибели в бессмысленной  и дикой бойне на реке Хор, скорбь охватывает сердце…
Евецкий, Враштиль, Уткин, Николаевское действо…

О, неужели не пора нам, русским людям, в кошмарном, сатанинском ослеплении, на потеху кому-то третьему, терзающих друг друга, очнуться от кровавого угара?..

Спи, смелый и бесстрашный воин…

Ю.Г.

(«Слово», 1920,3.VIII., № 76, с. 1)

ТЕЛА ЗАМУЧЕННЫХ И УБИТЫХ ЖДУТ ПОГРЕБЕНИЯ

Как только представилась первая возможность, жены и родственники увезённых из Никольск-Уссурийска и замученных на ст. Хор стали производить поиски хотя бы изуродованных трупов погибших близких им людей. Наконец после долгих скитаний, мытарств и оскорблений, потратив громадные суммы денег, встречая на каждом шагу препятствия к розыскам, некоторым удалось напасть на след погибших.

Сестра погибшего Враштиля, она же жена там же убитого Зотова, была на станции Ин  арестована и пробыла под арестом 4 суток; на самый (отныне проклятый) мост через реку Хор, на котором палачи произвели свою кровавую мессу, её не пустили. Всего удалось разыскать 116 трупов, конечно уже разлагающихся. Многие изуродованы до неузнаваемости. Жена убитого есаула 3-го Забайкальского полка Баранова,  после нечеловеческих усилий, затраченных на розыски, нашла труп своего мужа в зарослях на берегу реки Хор в 10 верстах ниже Хорского моста. Узнала она его только по волосам и метке на рубашке, случайно снятой.

Теперь массу трупов нанесло на отмель при слиянии р.р. Уссури и  Хор и много их выброшено на берег в зарослях тальника на р. Хор. Очень немногие, в том числе и Враштиль преданы земле местными казаками, все же остальные трупы разлагаются не погребёнными.

В Никольск-Уссурийске организована комиссия из родственников и сослуживцев по розыску и собиранию трупов. Комиссия эта неоднократно обращалась к уполномоченному Временного Правительства в Никольске с просьбами оказать содействие по провозу разысканных трупов и захоронению их. Просили для этого два вагона и металлические гробы для перевозки, но до сих пор все эти просьбы и ходатайства не увенчались успехом.

Кроме опубликованного в газете «Слово» письма одного из смертников, женам убитых удалось на месте собрать ещё кое какие сведения об этом сатанинском злодеянии.

По списку из Никольск-Уссурийска должно было быть вывезено 98 человек, но при перекличке из тюрьмы оказалось только 94, четверо были на гауптвахте. Таким образом, увезено было 94 и из них было освобождено 7. Таким образом увезли из Никольск-Уссурийской тюрьмы всего 87 чел[овек]. Туда же на Хор были привезены несколько десятков из Спасска и Свиягина.

Поезд с обреченными на смерть прибыл 14 апреля  на ст. Верино. Полковник Враштиль был выведен из вагона, получил удар молотком в голову и потерял сознание. Его в таком состоянии притащили на перрон, где он, с неимоверной силой выхватил винтовку из рук близ стоящего красноармейца и тут же был изуродован в борьбе и убит.          Суду якобы были преданы только четверо: полковники Евецкий, Враштиль, Морозков и Гириллович. Судьёй и обвинителем, по рассказам,  был Лившиц.

Поезд вошел на мост через Хор часов в 8 вечера. Самая церемония убийства и сбрасывания в реку происходила на мосту. Тут обращают на себя некоторые подробности. Палачей было 4, они были одеты в саваны вместе с головой, в саванах были сделаны прорези для глаз. Двое были одеты в черное, двое в белое. Все четверо были босы. Всякого выводимого из вагона ударяли молотком по голове, а затем связывали верёвкой или проволокой руки и голову и сбрасывали с моста в воду. Чтобы не слышны были шум и крики несчастных, близ стоящие паровозы беспрерывно подавали свистки, а присутствующие партизаны пели революционные песни. Действовал отряд партизана Холодова. Хорский мост забрызган кровью. Большую роль играл и вообще распоряжался какой-то Шнейдер.

(«Слово», 1920,26. VI., № 45, с.1)

http://d-m-vestnik.livejournal.com/968931.html

Объявления

Из-за экн.кризиса - мы, казаки, вынуждены христарадничать: mastercard в евро 5100 6914 8776 6622 Если у вас не открывается наш сайт, вставьте VPN-расширение Browsec в Google.Наш адрес: iksvernopod@gmail.com

За Царя!

Here is the Music Player. You need to installl flash player to show this cool thing!

ПРАВОСЛАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ